Сусанна Черноброва

Критика

Вечер акмеизма

Майя Каганская

С недавних пор я начала вести днев­ник утрат. Здесь легко заподозрить тавтологию: всякий дневник - это, в сущности, летопись утрат, и все же я настаиваю на новизне жанра, по­скольку веду счет не таким крупно­блочным ценностям, как моло­дость, здоровье, любовь и дружба, вера в людей или идеалы, одних богатств у меня отродясь не было, других ни капельки не жалко... Нет, предмет моих забот - это утраты маленькие, зато истинные, потому что только мне принадлежащие, как сны или зубная щетка.

Как чудо, недостижимое больше ни во времени, ни в вечности, припоминаю, например, тройное сальто спелого осеннего каш­тана: сначала с торжественно-траурным де­ревянным звуком плюхается на землю блед­но-зеленый дикообразный шар, раскалывается по незримой, но точной середине на две половины, обнажая ослепительно белое лоно, столь совершенное, что даже угнез­дившийся внутри, отполированный до золо­тистого блеска плод кажется перебором, из­быточной роскошью... Вокруг каштана в одном мне понятном порядке располагают­ся: пропахшая лошадьми, детьми и духами цирковая музыка; бархатная театральная ло­жа; продрогший на зимнем ветру шелк выбе­жавшего из-под полы пальто платья... Все эти угасшие маленькие вселенные, закатив­шиеся за подкладку памяти, объединяются одним словом: изящество. Конечно, можно прожить и без изящества, и без цирка, и без театрального бархата, и без парково-садовой музыки. Можно прожить и без цветных снов, и куда легче, чем без цветного телевизора. Можно, но - скучно. Скудно.

Изящество - это первое, а для меня и главное, чем одарила выставка акварелей и пастелей, которая в течение месяца празд­нично гостила в иерусалимском кафе "Афи-фит", что на улице Яффо (вход со двора).

Изящество как свойство требует, конеч­но, какого-то отзывчивого глагола, напри­мер, "пленять" ("пленяет изящество"...) или родственных ему "обвораживает", "завораживает", "очаровывает". Все они непригод­ны из-за невыносимой старомодности, хотя от глагола "очаровывает" я отказываюсь с сожалением: в работах присутствует, нет - господствует та самая чара, в просторечии именуемая обаянием, без которой ни живописи, ни поэзии, ни прозе не дано не только что пленить, но даже просто задержать вни­мание зрителя или читателя.

...Сусанна Черноброва - уроженка Риги, в Иерусалиме живет два с половиной года. Первое (хронологически) образование - тео­ретическая физика (что скажется), второе, оказавшееся, понятно, первым, - живопись. Рисует с 68-го года. Выставлялась в 70-80-е годы в Москве, на Малой Грузинской, вместе с другими неофициальными художниками. И там же, в Москве, на вернисаже журнала "Декоративное искусство" (кто помнит, тот знает его высокую в те годы престижность).

В вышедшей в Лондоне "Всемирной эн­циклопедии наивного искусства" художнице посвящена статья, где отмечается лиризм, богатство колористики и фантазии, различимые отзвуки манер Тышлера и Шагала... Бесспорно все, кроме заглавного эпитета: наивной живопись Сусанны Чернобровы можно назвать лишь в той мере, в какой наивной представляется современному че­ловеку любан лирика, даже самая изощрен­ная.

…Современная живопись агрессивна - это факт и сам по себе неприятный, но еще более тягостный оттого, что орудия агрессии принадлежат не самой живописи, а берутся напрокат из соседних цехов и арсеналов. Са­мый доступный и безотказный цех, конечно, литературный.

Подавляющее большинство нынешних ви­зуальных объектов сопровождается такой мощной и самодостаточной словесной поддержкой (манифест, авторский комментарий, искусствоведческий анализ), что сам предмет разговора превращается в практи­чески ненужный, даже обременительный по­вод. Бывает и похуже: для понимания карти­ны, скульптуры, композиции вам предлагают погрузиться в нирвану, которая всегда с то­бой, - в глубины собственной души или пси­хики (кому что больше нравится) и там на­брести на вносимое объектом психотерапев­тическое успокоение. Картина уподобляется магическому кругу, обведенному вокруг ку­рицы, или мельхиоровой ложечке, которую садист-гипнотизер с нечистыми целями рас­качивает перед носом усыпляемого пациен­та.

Живопись Сусанны возвращает к тому счастливому, почти забытому состоянию, когда подлинное событие совершалось не в области диафрагмы, а в плоскости картины, а живопись нужна не для того, чтобы нагло­таться подсознательной мути, но чтобы очнуться и вдохнуть свежий воздух кем-то дру­гим созданного и возделанного мира. Это чувство ясности и проветренности сознания тем более удивительно, что мир образов художницы вовсе не заполнен ни знакомыми, ни легко узнаваемыми предметами. Его ре­альность скорей сродни реальности сновиде­ния или воспоминания, одновременно плот­ного, осязаемого и нематериального. И сон, и воспоминание всегда досматриваются, до­думываются, дописываются. Точно так же акварели и пастели Сусанны Чернобровы требуют какого-то дополнительного рывка воображения, чтобы зажить той полноцен­ной жизнью, которая обещана им цветом, всегда насыщенным и фантастичным, и композицией, всегда затягивающей, как увлекательная литературная фабула.

В соучастии и сотворчестве нуждаются не только полуабстрактные или беспредмет­ные изображения, в которых, как в игре и су­мятице проплывающих по небу облаков, ви­дишь то разноцветно сверкающий город, то в небо опрокинутый пейзаж, - но и такие доступные видения, как удивительная россыпь роз, разноцветные шарики мороженого в не­брежной вазочке или купы ночных деревьев, процеженные светом фар и фонарей. Дори­совки требует даже самый обаятельный оби­татель этого призрачного и праздничного мира - многогорбая лежащая зебра, то ли парнокопытный двойник еврея в талите, то ли проект куклы для какого-то неведомого спектакля.

Несмотря на интенсивность цвета, при­вычно сопоставляемую с громкостью звука, картины погружены в странную, почти физи­чески ощутимую тишину. Но не молчание. За пределами этой настороженной тишины уга­дывается кричащий и вопящий мир, из кото­рого художница выхватывает детали, пред­меты, жесты, повороты и обрабатывает их тишиной, как обрабатывают для фортепиано или скрипки оркестровую музыку.

В той виртуозности, с которой Сусанна Черноброва превращает молекулы реально­сти в совершенные и завершенные миры, угадывается что-то давнее, из старинной жизни: 60-е годы. Но не живопись 60-х, а их интеллектуальная иерархия, - признанное верховенство физиков-теоретиков, попытка увидеть мир глазами людей, для которых мельчайшие частицы обладают всеми чертами и признаками нашей гигантоманской слоновьей действительности ("макромира", как тогда выражались). Но еще ближе поэтике художницы другой идол тех же 60-х: лирика, сравнение ее акварелей и пастелей с лирическим стихотворением напрашивается так упорно и очевидно, что отказать ему невозможно. Замкнутое и самодостаточное, как стих, творящее свою реальность из       обиходного словаря (свеча, ваза, роза, туча), изображение тяготеет не к поэзии вообще, но к той ее особой разновидности, которая называется акмеизм. Художница, как акмеизмом и завещано, явно любит существование вещи больше самой вещи. Вещи остались те же, - существование изменилось, оно теперь больше концентрируется в пространстве вокруг вещи, чем в ней самой. Зеленые, розовые, лиловые силовые поля деформируют, демате­риализуют, почти развеществляют предмет.  Это не утренний акмеизм Мандельштама, когда солнце проводило четкую грань между предметом и его тенью. Акмеизм Сусанны Чернобровы - поздний вечерний, где  вещи кажут­ся тенями самих себя. Это акмеизм другого сознания, для которого абстрактное ощути­мей конкретного.

...Враждебный оттенкам, каменный, ди­корастущий Иерусалим, казалось бы, самый неподходящий контекст для вечернего аль­бома акварелей Сусанны. И все же город поддался, уступил: кафе "Афифит", его риж­ская элегантность, сама неожиданность его полузабытого европейского уюта, в который, как в тенистую заводь, вплываешь из яффского говора и гомона, - все это было не местом выставки, а мостом между Иерусалимом и искусством его новой обитательни­цы.

И главное - окно, огромное, почти в сте­ну, полукругом окантовавшее кусок иерусалимского неба, послушно менявшего цвета в угоду колористическим фантазиям Сусанны Чернобровы. И только внезапно проехавшая машина или случайный прохожий мешали увидеть в этом застекленном небесном многоцветий самую большую из акварелей Сусанны.

"Окна". 25 ноября 1993 г.