Иерусалимский журнал №17, 2004

Шимон Маркиш

РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ И ЕВРЕЙ
Начало незавершенного очерка о Борисе Слуцком

Прозаик Борис Ямпольский рассказывает в очерке "Последняя встреча с Василием Гроссманом": "В последние годы жизни он написал "Записки пожилого человека" (путевые заметки по Армении), произведение, на мой взгляд, гениальное... "Записки" были набраны и сверстаны в "Новом мире" и задержаны цензурой из-за нескольких фраз об антисемитизме. Требовали их убрать. Гроссман уперся. Записки пошли в разбор... Я сказал ему, что он в свое время сделал ошибку, не пожертвовав в "Новом мире" двумя-тремя абзацами. — Вы это говорите как писатель и как еврей? — спросил он. — Да, — сказал я, — там у вас были вещи поважнее и позначительнее, чем антисемитизм. — Он ничего не ответил, смолчал..." .

Эта гроссмановская формула представляется мне очень важным и верным мерилом, критерием для уяснения места, которое литератор занимает в ряду (рядах?) себе подобных, с тех пор как эти ряды начали пополняться (засоряться?) представителями нашего с вами беспокойного племени. Вот только без уточнения не обойтись: русский писатель и еврей.

Разговор о месте и уместности еврея в русской литературе начался еще полтора века назад, с появлением первых еврейских фамилий под газетными и журнальными статьями, и разговор, скажем прямо, недружелюбный по преимуществу, хотя за этот долгий срок находились у евреев и заступники, а у юдофобов оппоненты. Но я позволю себе опустить историю, основные эпизоды которой хорошо известны и достаточно подробно документированы, и хотел бы сосредоточиться на советском периоде, который, правда, уже в свою очередь, тоже стал историей. Мне известна только одна обобщающая статья на этот предмет — "Писатели-евреи в советской литературе" Марка Львовича Слонима (1894-1976) . При всем уважении и любви к Марку Львовичу, которого я имел удовольствие знать лично по Женеве, не могу принять ее даже за "точку отсчета" — настолько она неточна и прямо ошибочна местами. Тема "еврей в русской литературе советского времени" остается, сколько я способен судить, совершенно неразработанной, незатронутой, если не считать замечательно подробной и компетентной статьи "Советская литература" в 8-м томе "Краткой еврейской энциклопедии". Но при всех своих достоинствах энциклопедия — это все же не более чем справочник, т. е. торжество частностей, деталей, не оставляющих пространства для обобщений. В каком-то смысле подтверждением может служить анекдот, ходивший в литературной среде в Москве в конце 40-х годов или несколько позже.

На банкете в заключение какого-то собрания так называемых "сторонников мира" в Стокгольме соседями по столу оказались шведский профессор-русист и глава советской делегации Александр Фадеев. Швед, видимо, поддерживая беседу, спросил, кого сосед считает самым крупным советским поэтом современности. Фадеев захотел, говоря языком карт, "вмастить" своему буржуазному гостеприимцу и ответил: Пастернака. "Вы меня не поняли, — возразил швед, — Пастернак — это самый крупный русский поэт наших дней, а я вас спрашивал про советского". — "А по-вашему, кто?" — поинтересовался, в свою очередь, Фадеев. "По-моему — Долматовский".

На уровне анекдота: < … > отдано предпочтение перед великим поэтом (отвлечемся на миг от того, что ничтожен, нелеп и сам параметр предпочтения — советская идейность). Но вот оказывается — учитывая то, что мы знаем об обоих сегодня, — что у сопоставления есть, по крайней мере, еще один смысл, кроме анекдотического.

Евгений Аронович Долматовский никаких следов своего еврейского происхождения в своем, с позволения сказать, творчестве не оставил. Вынес эту деталь за скобки, как говорится. Решительно умолчал. Молчал и Борис Пастернак. Мы могли бы предположить, что оба молчания одинаковы: желают оставить в тени неприятную деталь биографии. Но вот уже ближе к концу жизни, в романе, устами выкреста Пастернак взывает к евреям: разойдитесь! перестаньте существовать — вы мешаете пришествию Царствия Божия! И это писалось сразу после Шоа... (На частные письма, пропитанные самоненавистничеством и широко распубликованные, я уверен, лишь по близорукости наследников, не хочу и ссылаться: стыдно.)

Да, есть смысл и основание сопоставить несопоставимые, вроде бы, имена, потому что оба — еврейские, и отрицательное отношение их носителей к своему происхождению, отказ говорить о нем приводит обоих в одну рубрику. Эта рубрика, которую можно обозначить "отрицание прошлого", очень емкая и объединяет множество позиций, от яростной враждебности до ледяного равнодушия, через стыдливые усилья утаить правду. При такой классификации, мне кажется, второй универсальной рубрикой будет "приятие прошлого", которое тоже уложится в долгий ряд достаточно разнородных позиций, от пламенного и всё поглощающего интереса, ангажированности, как нынче принято выражаться, до прохладного, отстраненного любопытства. Мне кажется также, что разнести по воображаемым графам этой воображаемой таблицы всю массу евреев, нахлынувшую в российскую словесность за семьдесят с лишком лет советской власти, было бы самым лучшим, самым разумным приступом к теме, названной мною выше: первым делом, хорошо бы "избавиться" от псевдоевреев, "евреев по паспорту" в русской словесности. Таких, как прозаик Владимир Лидин или филолог Михаил Гаспаров. Или тот же Долматовский.

Моя цель, впрочем, несравненно скромнее. Я хотел бы сделать еврейский набросок одного из самых мне дорогих русских поэтов второй половины ушедшего века — Бориса Абрамовича Слуцкого. Предупреждаю сразу же, загодя: это именно набросок, а не портрет, не фотография и уж всего менее поползновение на ученый разбор.

Мы познакомились в конце 1954 или в 1955 у Юрия Павловича Тимофеева, который тогда заведовал одной из редакций Детиздата и благодетельствовал многим молодым и непристроенным: я только-только вернулся из ссылки, был без работы и без копейки, Тимофеев сам меня разыскал и дал договор на перевод…