Иерусалимский журнал, №11, 2002

Юрий Каминский

О книгах Рэны
"Звук", — Тель-Авив, "МОРИЯ", 1993; "Вторая книга", — Иерусалим, авторское издание, 1999

Иерусалимский журнал
Нет поэтов старых или молодых: есть поэты и не поэты. Утверждение достаточно банальное и небесспорное, но практика поэзии не раз подтверждала его право на существование.

Я же вспомнил его, читая один за другим два сборника Рэны, чье вхождение в русскую поэзию Израиля совпало с ее юным в момент выхода первой книги возрастом. И еще один факт: следующий сборник появился через шесть лет и, думаю, "задержался" он не столько из-за привычных материальных трудностей, а — прежде всего — потому, что, как определил в своем вступительном слове Григорий Канович, "рождался не в мнимых, а в подлинных муках".

Из самоощущения себя в мире начинает в поэте жить его слово. "Я сама себе задачка, \ Я сама себе ответ". Написав эти строки в 15 (!) лет и с детской непосредственностью признавшись "Я ничем не измеряю \ Ни веселость, ни беду", Рэна как бы обозначила путь своего слова от себя к миру и обратно, без обиняков предложила миру всю бескорыстную наготу своей души, все ее мужество выговорить сокровенное — предложила свою художественную реальность, и — что не менее важно — всю ответственность за нее взвалила на свою совесть, несуетно и ненатужно уточнив, что "искренность без риска невозможна".

Уже в те годы она "услышала" эту обратную связь: "По ночам, когда чувствуешь каждою клеточкой кожи, \ что любой проходящий немыслимо связан с тобой". Эту "немыслимость" она не просто фиксирует, а безоглядно погружается в нее, насыщая ею свой эмоциональный опыт, чтобы потом, через восемь лет разглядеть и высветлить иную грань этой связи — "безрассудство обернется смыслом". Обретение новых смыслов для Рэны — не самоцель, а поиск поэтических решений вседневной проблемы, стоящей перед человеком — проблемы выбора, с которой каждый, как известно, остается один на один со своею судьбой. Как, к слову, и поэтесса, делающая свой выбор: "Мне рукой подать до рая, \ Только руку не подам". Выбор, по-моему, не случаен. И даже грамматический "неологизм" (руку вместо руки) воспринимается, как, скажем, в общеизвестном "из пламя и света".

И снова-таки не без риска, но ненавязчиво Рэна "подводит" читателя к своей точке обзора: "Шагнуть с обрыва, взмахнуть крылами \ Увидеть землю перед собой" и напоминает, что кроме уже освоенных четырех сторон света, есть еще две — "верх" и "низ", без которых сама жизнь неполноценна. А дальше возникает органически в ней живущее ("я сама себе ответ") и потому снимающее риторику: "И за начальную эту цельность \ Ты платишь цену — последний шаг". Сказано почти все, как и должно в поэзии — "почти", ибо сокровенное остается за словом, которое само извеку — манящая и пугающая бездна, могущая проглотить тебя бесследно или же, поддержав своими глубинными потоками, вознести и подарить бесценное — детское ощущение полета.

Уже при чтении первой книги Рэны, несмотря на многочисленные ритмико-мелодические заимствования, которыми отмечен "Звук", фиксируешь высокую культуру ее поэтического мышления. Во второй книге голос стал чище, самостоятельней и еще серьезней. Но самое главное — ее слово выдерживает такой уровень мышления, выдерживает сложные поэтические замыслы, не "опуская" их в иные жанры.

Язык ее, прежде всего, честен, ибо сохраняет истинное в себе, не поддаваясь соблазну риторической сделки с собой, которую многие здесь с "научной" легкостью называют адаптацией, забывая при этом и порой небескорыстно, что, чтобы адаптировать внешнее к не адаптируемому в себе, нужно поменять кровь и кожу. "Я и здесь пою, как раньше пела" — неброско, и как само собой разумеющееся. Думаю, что именно такая честность позволяет Рэне "не терять отчаянья" (Пунин) даже "на ломкой грани бытия", т. е., не терять способности чувствовать и чувствовать сильно: "Господи, как мне воскреснуть? \ Как мне для жизни ожить?"

Ей уже сегодня многое доступно. Подтверждений немало. Одно из них — прекрасное стихотворение "Неужели светает? Как странно". В нем нет ни единого тропа, но есть изысканный интонационный рисунок, тонко передающий состояние тревожного ожидания. Или — "Девяносто восьмой уходящий…", которое привожу полностью:
Девяносто восьмой уходящий
Размахнулся косой настоящей,
И сверкнула коса...

И разбойничью эту удачу
Девяносто девятый оплачет.
Вот и будет роса.
Уже сегодня можно говорить о ее свете и цвете — катализаторах состояний.

У Рэны органическое чувство формы. И даже не формы как ритма, архитектонического построения и пр., а формы как эстетического пространства для реализации того или иного замысла.

Ощущение внутренней жизни слова, особенно же его движения по вертикали, уводит смыслы стихов на глубину, обогащает их эмоционально и ритмически, позволяет вывести стихи за границы зеркального "отражения действительности", т. е. создать новую художественную реальность, которая уже сегодня — данность русской поэзии в Израиле.



Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты