Иерусалимский журнал, №6, 2000

Владимир Болотин

В КОМНАТЕ У ШАПИРЫ

Тексты песен

Иерусалимский журнал



*     *     *

Куда-то всё летит беспечно и крылато:
и облака, и листья, и зарплата.
А нам молчать и тяжело глядеть,
а нам всё ночи не хватает, чтоб взлететь, -
и тяжело пальто (промокла вата)
от тающих снегов, дождей и слёз,
от пьяных осеней и лживых вёсн.

Но небо, добродетелью объято,
нас приголубит и подарит платье:
в нём прорези для крыл, карман для звёзд
и капюшон, чтоб не пожечь волос
об солнце, что уже за головами, -
так долго жили, что оно за нами,
а впереди лишь тень, да путь познанья,
топчи его, топчи, как ветер знамя,
чтоб не достала голыми руками
марксистка, атеистка - смерть...

Куда же всё летит беспечно и крылато:
и облака, и листья, и зарплата?
Им некого обнять, укрыть, согреть?
Летят, лишь только б не достала смерть?
Нет, небо, посмотри, в каких заплатах,
древнее Бога, ветше, чем Завет,
прозрачнее простреленного флага.
А нам всё шага не хватает, чтоб взлететь,
боимся: кто упасть, кто - не взлететь...

Но жизнь свою пускай, как в детстве змей;
пусть из газет, из реек, из тряпья,
пусть нищая, на нитке, пусть твоя,
развей её по ветру поскорей,
над миром плах, крестов, судов и рей,
лети, приговорённый к высоте.
А если падать, только не обратно,
ты голову об землю не разбей -
любимая земля не виновата,
что ты летел беспечно и крылато:
как облака, как листья, как зарплата...



*     *     *

Тёмным вечером за печку
закатились три копеечки.
Как три капли упали за шиворот
три копейки, одна фальшивая.

Первая медная,
как девка бедная,
слезами омытая.
Вторая серебряная
непременно,
а третья - как будто я.

Долго ль, коротко ль, не помню,
но хозяюшка опомнилась.
Побежала по соседям:
"Ах, украли, ах, посеяла!

Первую медную
сама, где не ведаю,
вторую украли, чай...
А о третьей покоя мне нет
(да и на кой он мне),
как будто любовь чья".

Ближе к осени с покоса
воротилась в дом колхозница.
Растопила жарко печку,
заглянула за: "Ах ты, Боже мой, копеечки!"

Первая медная
капелькой мёда, а
вторая, как зеркальце.
А та, золотая, враз
вся не расплавилась,
а стала как сердце.

А ведь не был же законным:
ни целковым, ни любовником.
Так уж вышло интересно,
золотой неполновесный был.

То ли меди не хватало,
серебра ли было мало,
но зато в конце:
живу, в сердце дырочка,
словно на ниточке,
но рядом с колхозницей,
на печке, как водится.



ЛИПОВЫЙ МЕД

Дальше больше несметных дней,
но липа цветёт!
В самой гуще её ветвей
ужин нас ждёт.

Соберём мы скорей друзей,
чем липовый мёд.
Незаметно и воскресенье
пройдёт.

Будет осень и ураган -
всё впереди.
Будем ссориться и ругаться -
о, Господи!

Но какой-нибудь мальчуган,
лет пяти,
разбирая старинный хлам,
нас простит.

Скажет, жили не знали сна,
собирали мёд.
Скажет, скоро пришла зима,
умер тот, кто придёт.

Скажет, пчёлы умней машин,
тоже народ;
папы, мамы и малыши
любят мёд.



*     *     *

В комнате у Шапиры
водочка беспрестанно.
К водочке разговоры,
шумно и ресторанно.

Стиль рококо с портвейном,
смесь портсигара с пивом,
спальня, пресс-клуб, кофейня -
комната у Шапиры.

Здесь вы встречались с братом.
Здесь на всю жизнь влюбились.
Здесь вам безмерно рады.
Здесь вам очки разбили.

Встречи без этикета.
Речи без транспарантов.
Вина без этикеток.
Молодость без возврата.

В Киеве иль в Мытищах
видишь, пьянчужка мимо...
Спросишь, где пил, дружище?
- А в комнате у Шапиры.

Смерть всем столам на месте,
бой всей посудной власти,
совесть из-под ареста,
побоку все напасти.

А утро пусть будет грустным,
трезвым и справедливым.
Спросят, где стал ты русским?
- А в комнате у Шапиры!

Двери наотмашь с хрустом -
тесно нам в этом мире.
Но пусть им всем будет пусто,
тем, кто не знал Шапиру.



*     *     *

Ножки в реку опустила,
стала к августу вода
холодна, любовь постыла -
расцелует иногда.

Разбегутся круги, круги
от коленок к берегам.
Там, где барышню остудит,
сводит судорогой дам.

Было время потеплее -
в ночь из дома босиком.
Хоть и колет хвоя злее,
да незаметней сосняком.

Да весной вода повсюду -
брод искать ловчей босой.
Там, где барышням посюда,
дамам будет с головой.

Прибежала на свиданье,
сердце где-то в облаках.
Милый встретил не с цветами,
а с бутылкою в руках.

Не побрился, алкоголик,
и, щекой прижавшись, спит.
Там, где барышню уколет,
даму только рассмешит.

Потянулись тени к югу,
пополудни чуток сон.
Весь июль искала юбку,
а к утру проснулся он.

Падал пьян, просил прощенья -
весь подол в его слезах.
Что у девок на коленях,
то у женщин на глазах.



ОДНОКУРСНИКАМ

Может быть, может быть,
пути-дороженьки
перекрестятся, так помолимся;
Боже мой, Боже мой!
Ты поможешь нам
когда-нибудь встретиться...

Мы, конечно, по полсвета
обойдем и где-то, где-то
кто-нибудь в толпе заденет нас плечом.
Оглянувшись, вспомним живо
друга, чьё плечо служило
нам опорой, и Бог был не при чём.

Всё-таки, всё-таки,
дни весёлые
были чаще, чем годы грустные.
Соткана, соткана
ночь бессонная
на фрак дню безусому.

Он наденет фрак и станет
строгим-строгим, ведь мы с вами
поменяли всё местами - день на ночь.
Правда, нам еще осталось
юность поменять на старость.
Ах, ну как назло, сегодня дождь!

Скоро мы, скоро мы
станем гордыми,
перестанем с солнцем здороваться.
Шторами, шторами
мир за окнами
сотрем, как глаза с лица.

Но не будет нам покоя,
будем вспоминать, какое
было небо голубое в тех глазах.
А ночами будет сниться
солнце в золотых ресницах
и т. д…



ЛЮБОВЬ ВО ВРЕМЯ ИНФЛЯЦИИ,
ИЛИ ПЕСЕНКА ТРЕТЬИХ ЛИШНИХ


Трамваи подорожали -
вот и едем в подводе.
А те, кто нас провожали,
их осталось по двое.

А нам не тесно, и мы не в обиде.
Сказать по правде, даже неинтересно,
кто за кого когда где выйдет...
Зато известно нам, что!

Трамваи подорожали -
вот и едем в телеге.
Сам себе вагоновожатый,
а сено - не деньги.

Так что больше, чем сеном, не платим,
за то, что верили, покуда любили.
А если сена на всех не хватит,
отвесим песенками. Три-четыре...

Трамваи подорожали -
вот и едем в подводе.
Сам себе Окуджава,
звонкий Булат мелодий.

А под вечер, когда копыта
в пыли дорожной вдруг совсем умолк-нут,
мы вспомним имя давно забытой,
что было всех дороже, а ныне...

Трамваи подорожали...



*     *     *

Я первый, который не выдержал гонки
и лег у обочины слева.
Трава по колено была, а стала по горло,
а я улыбаюсь так глупо..

Расчетливые, так те давно прибежали и смыли
свой пот и прилипшую грязь,
а я, вместо ванны и мыла, весь в пене ковыль-ной,
а небо - чем дальше, тем глубже...

Кричат мне те первые, но им не докричаться.
Земля под уклон, и не видно...
От пения птиц и от ветреных бурных оваций -
бесплатно, нелепо и пыльно...
Наверное, так, там, где ждут, выбивают матра-цы.
А здесь, выбиваясь из сил,
лежат и морочат кузнечикам головы, пальцы
сжимая в кулак, разжимая, сжимая в кулак...

По-видимому, так играют усталые старые дети,
неведомое узнавая из снов.
Им снится янтарное дно, где ни жизни, ни смерти,
лишь мысли сияние, мысли сияние...



*     *     *

Отравлен субботой и горя мне мало,
я вольным пилотом лечу, напевая,
о порванных крыльях и ветре в карманах,
я с автопилотом лечу, выпивая.

Прекрасна суббота
(с высот ещё лучше!).
Я брошу работу
задолго до срока,
и вновь станут чужды
любовь и свобода.
Но небо высоко...
Но снова суббота...

Но время, но деньги, но горя мне мало,
сажу самолёт на зелёной лужайке:
залётные лужи налево, направо,
а жёлтые листья к лицу тебе, малый.

Ни звука, ни мысли...
Тупой, винтоусый,
застыл самолёт
перед тем, как нечайно
терять очертанья,
как с ниточки бусы -
коснулся - и нет их,
ни крыльев, ни чаяний...

Отравлен свободой, прости меня, мама,
никак за здоровьем мне не угнаться:
коленки скрипят, как оконные рамы,
на них бы молиться, но ветер стеклянный -
в глаза мне осколки галлюцинаций.





Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты