Сухбат Афлатуни

ПРОЩАНИЕ С ПРЕКРАСНОЙ ГОРОЙ

Иерусалимский журнал



Я не любитель искать в именах-фамилиях некий тайный смысл. Но иногда смысл сам напоминает о себе.
Файнберг — «Прекрасная Гора». Звучит почти как «Волшебная гора» Манна.
Это была правда.
На равнинном ландшафте Ташкента он был горой. Прекрасной горой.
Волшебной.
Задающей уровень — мастерства и таланта. Признаваемой всеми — и ценителями, и теми, кто таковыми не являлся. И официозом, и андеграундом. И теми, кто его хорошо знал, и теми, кто встречался с ним всего несколько раз. Трудно отрицать гору.
И сам он прекрасно писал о горах.

Бродит свет по арчовым урочищам.
Опускаются скалы к реке.
Смотрит с горных небес одиночество
с полумесяцем в черном зрачке.

Как бы ни было зацитировано-засмеяно: «Поэт в России — больше чем поэт», а доля истины в этом есть. Русский поэт в Ташкенте — больше чем поэт.
Что и доказано — Файнбергом.
У ташкентца Вадима Муратханова есть стихи об ушедшем друге-однокурснике: «Он был Ташкентом каждому из нас…».
Это можно сказать и о Файнберге. Он был поэтом Ташкента. Он был поэтом для Ташкента: одновременно и Высоцким, и Евтушенко, и Кимом... И, разумеется, самим собой. Поэтом Александром Файнбергом.
В его стихах был Ташкент даже тогда, когда казалось, что его там нет. Помню, как я читал на одном литературном вечере его стихотворение — из любимых:

Я часто вижу особняк старинный.
Снег — на парадном. Снег — на гриве львиной.
Заката и деревьев тишина.
Мороз в стекле узоры вырезает.
И женщина с недвижными глазами,
как из иконы, смотрит из окна.

Прочитав, заметил что-то вроде того, что «особняк со львами» — скорее, реминисценция из русской поэзии… Тогда поднялась женщина: «Вы не помните... Львы стояли у старого почтамта, на Пушкинской, его потом снесли, со львами».
Ташкентские львы со снегом на гриве...
Файнберг жил как раз в этом месте. На Пушкинской. Недавно переименованной... Спасибо, что не в «Дантес кучаси».
Снесенные львы просочились в стихотворение. Вместе со своими пушкинскими пращурами (С подъятой лапой, как живые, Стоят два льва сторожевые...).
Вместе с пушкинской строфикой. В ташкентском стихотворении.
Мне вспоминается другое его стихотворение, где тоже закат, и женщина, и разлука.

Пылай, пылай, мой медленный закат.
Последнее дыхание разлуки.
За копьями чугунными оград
дрожащей меди гаснущие звуки.

Горит в прудах недвижная вода.
У женщины глаза, как у подранка.
И на листе, слетевшем навсегда,
минувшей жизни светится чеканка.

…Их было очень много, облетевших листьев, в солнечный день прощания с поэтом. С Прекрасной горой, место которой теперь пусто — если не считать стихов, звучащих в осеннем воздухе.

Я слышу, мам, весёлый голос твой:
— Пора домой, сынок. Пора домой.

Нет, мама. Не пора мне со двора.
Ещё через границы и ветра
летит, звеня, он — мой футбольный мяч.

Не торопи. Не окликай. Не плачь.



Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты