Наум Басовский

ГДЕ ЭХО МНОГОКРАТНО

Иерусалимский журнал



*          *          *

Дорога от станции шла через луг,
потом через лес и по краю оврага,
в котором смешение света и мрака
всегда порождало мгновенный испуг,
как будто попал в заколдованный круг:
ни звука шагов, ни ветвей колыханья,
а лишь за спиною чужое дыханье,
и не избежать настигающих рук.
Тот страх беспричинный — он словно недуг,
но я не хочу, не хочу поддаваться!..
Гудок. Это значит — одиннадцать двадцать:
у станции скорый проходит на юг.
И я, успокоившись, делаю крюк,
чтоб сердцебиение к норме вернулось,
и в полночь я дома. Семья не проснулась.
Я медленно вешаю куртку на крюк.
На кухне в углу наблюдает паук
за тем, как из термоса чай наливаю
и сам от себя безнадёжно скрываю,
что стыд не проходит, что этот испуг
упрятан в меня, словно в дедов сундук,
в котором не хлам, не тряпьё в нафталине,
а давние страхи, живые поныне.
Его бы очистить, да всё недосуг!..

январь 2009



*          *          *

Всего-то и дел — перейти автостраду,
спуститься в овраг, и подняться потом,
и, ближний лесок не сочтя за преграду,
за ним обнаружить заброшенный дом.

Упавший забор, одичавшие груши,
высокий журавль над колодцем сухим…
Но ежели здесь постоять и послушать,
то можно услышать, как стелется дым

по палой листве, словно топится печка,
а в подполе шорох и писки мышат,
и в лад этим звукам далёкая речка
едва различимо звенит в камышах…

Заброшенный дом — это в памяти веха,
десятки примет из любого угла.
Они говорят: за прошедших полвека
ещё окончательно жизнь не ушла.

Ещё бы вернуться и взяться без лени —
всё легче, чем снова на месте пустом.
А то ведь окончит свой путь поколенье,
и некому будет припомнить о том.

январь 2009



*          *          *

Золото звёзд оседает на ртутные волны
Аркадий Штейнберг


Там, за спиною, исходы, погромы и войны,
здесь — тишина, лишь прибой горделив и высок.
Золото звёзд оседает на ртутные волны,
пена от волн оседает на мокрый песок.

Здесь тишина, но всегда на короткое время;
вновь по соседству источник угрозы забил.
В этой стране, где обещана воля еврею,
мир не позволит, чтоб он о неволе забыл.

Здесь тишина, но в немолкнущей памяти слышу
звуки, живущие даже внутри тишины.
Громы ракет оседают на красные крыши,
пятна огня оседают на детские сны.

Там, за спиною, нас ждут испытания снова;
мы для грядущего память о прошлом храним,
ибо не зря нам дарованы Книга Иова,
звёздное небо и ртутные волны под ним.

июль 2009



*          *          *

…Приснился звук — негромкий, с оттенком флажолета,
протяжный и просторный — такая благодать! -
пригодный для поэмы, но как бы вне сюжета,
а если нет сюжета, поэму не создать.

Казалось бы, что это — проблема лишь отчасти:
бери из книг, из фильмов, перелицуй слегка —
везде подобны судьбы, характеры и страсти,
сюжетами забиты пространства и века.

Но звук, что мне приснился и помнится пока что,
окрашен флажолетом в такой особый цвет:
он требует созвучья реальности не каждой —
моей судьбе и страсти, а в них какой сюжет?

Впадёшь в истолкованье и самолюбованье,
оставишь людям память не о своём лице.
А в жизни нет сюжета — она повествованье
с рождением в начале, с кончиною в конце…

февраль 2009



*          *          *

На каждый звук есть эхо на земле.
Арсений Тарковский


О нет, не каждый звук рождает эхо!
Для отраженья звука нужен щит.
Само пространство иногда помеха:
преграды нет — и эхо не звучит.

Я как-то слышал песню на равнине,
в ней боль была, был крик воздетых рук —
была беда. А помнится доныне,
что никакого отклика вокруг.

И не поможет самый громкий голос
такие расстоянья перекрыть,
где люди проживают, приневолясь
то лес валить, а то каналы рыть.

Но можно вспоминать о том всё реже,
мечту о справедливости прикрыв,
и просто жить на влажном побережье,
где воздух лечит голоса надрыв.

Вот волны бьют, а поглядишь обратно —
холмы и горы закрывают вид…
Живу в стране, где эхо многократно,
и это со страной меня роднит.

май 2009



ПАМЯТИ ИОСИФА БРОДСКОГО

Инкогнито приехать в зимний Питер,
и постоять у скованной воды,
и на речном заснеженном граните
оставить мимолётные следы —
склониться к парапету чуть пониже,
и, сняв перчатку, приложить ладонь
и ждать, пока всю руку не пронижет
и схватит кости ледяной огонь.

По Невскому пройти к Адмиралтейству
и выйти на Дворцовую потом,
усматривая, впрочем, в этом действе
отнюдь не возвращенье в отчий дом,
а только запоздалое прощанье
с тем, что давало и мешало жить,
с той смесью куража и обнищанья,
что невозможно в душу уложить.

Здесь не узнать, как дышится на воле,
как пишется и думается как,
а то, что в сердце не стихают боли,
воспринимаю, как Господень знак.
Пусть даже так — болезнью в человеке —
от возвращенья Он меня хранит,
и не со мной, теперь уже навеки,
река в плену и ледяной гранит.

апрель 2009



*          *          *

Всё начать бы сначала — судьбу переписывать заново,
выбрать место, и время, и жизни назначенный срок…
В параллельной истории был бы я жителем Загреба
или, скажем, в Гааге ступал бы на отчий порог.

Лишь с родными людьми мне во времени не обознаться бы,
ибо разве возможны чужие отец мой и мать?
В параллельной истории жил бы я веке семнадцатом
или даже в шестнадцатом, если б чумы избежать.

А чума или оспа — они равносильны изгнанию:
или смерть, или бегство, которое множит молву…
В параллельной дороге я был бы духовного звания
и Всевышнего славил бы просто за то, что живу.

Лишь с моей принадлежностью вовсе не буду в раздоре я
при любых переменах того, что зовётся судьбой:
я останусь евреем в любой параллельной истории,
потому что хочу непременно остаться собой.

июнь 2009


СОН О ДОМЕ

Появился он однажды в сновидении нежданном —
небольшой, одноэтажный, под разлапистым каштаном.
Дом стоял, не выделяясь, но достоинство храня,
и во сне я знал: он точно предназначен для меня.

Обнесён он был оградой, невысокой, прочной с виду,
порождавшей убежденье, что не даст меня в обиду.
А налево за оградой в горы шёл фуникулёр,
а направо за оградой голубел морской простор.

Обошёл я дом, увидел дверь, притаенную нишей;
повернулся ключ тяжёлый, сам собой в руке возникший,
и внутри я обнаружил стиль не нынешнего дня:
видно, знал мои пристрастья тот, кто строил для меня.

Было просто и удобно в кабинете и в гостиной,
и во всём убранстве дома вкус присутствовал единый —
книги, диски и картины из недавних трёх веков
в окруженье стен неярких и высоких потолков.

Было мебели немного, было утвари немного,
но во сне меня томила непонятная тревога.
Получил такой подарок от судьбы на склоне дней,
получил такую ношу — что я буду делать с ней?

Год уйдёт на освоенье, год уйдёт на привыканье,
а совсем не безобидно дней бесплодное мельканье:
тщетность планов и усилий объяснит мне наконец,
что в таком прекрасном доме я лишь временный жилец…

май 2009


БЕССОННИЦА В БЕРНЕ

Два часа. Бьют часы на камине.
А камина-то нет и в помине —
он приснился. А я и не спал,
и усну, очевидно, не скоро:
бьют часы на фронтоне собора,
он отсюда всего за квартал.

А ещё есть часы на вокзале;
вот и эти куранты сказали
«два часа» — постоянный тандем!
Очень медленно время струится,
если ночью зачем-то не спится,
и никто не ответит, зачем.

С незапамятных дней и доселе
нет у этой бессонницы цели —
есть мучение и благодать:
так оно в человечьей природе —
ведь о вести, что с неба приходит,
невозможно заранее знать.

Только слушать и ждать терпеливо,
и расслышать подобье мотива
в редких звуках ночных за окном,
и мотив этот помнить отныне
как строку «Бьют часы на камине» —
и уснуть твердокаменным сном.

июль 2009



*          *          *

Я по обочине дороги
иду с поклажей за спиной.
Хребет маячит предо мной,
верней сказать, его отроги.

Конечно, славно бы взойти,
узнать, что там, за перевалом…
Но я довольствуюсь и малым —
мне б только ношу донести.

Куда? Туда, где у подножья
высоких и далёких гор
есть междуречье, и простор,
и слышится дыханье Божье.

И люди там живут негромко,
раздумчиво, не напоказ,
ценить умея каждый час
и зная предка и потомка.

Мой груз — всего-то стопка книг,
как эти люди, некрикливых,
бесхитростных, неторопливых,
о них — а стало быть, для них.

Покуда не настигла мгла,
покуда не докучна старость,
дойду туда и там останусь
владельцем своего угла.

август 2009



ДОЖДЬ ЗА ОКНОМ

Меня разбудили негромкие звуки дождя.
Минуту-другую я медлил, от сна отходя,
пока аксиома не вспомнилась здесь и сейчас,
что летом дождей никогда не бывает у нас.

Те звуки, наверное, были навеяны сном,
но явь продолжалась шуршаньем дождя за окном,
и я, к чудесам привыкая в предутренней мгле,
отчётливо видел дорожки воды на стекле.

Пока покрывался оранжевой краской восток,
всё громче и громче гремел дождевой водосток,
и, слушая ровный, такой упоительный гул,
я как-то спокойно, почти незаметно уснул.

Когда же проснулся опять и поднялся когда,
рассветного ливня, увы, не нашёл и следа:
был месяц июнь, и, как водится, прямо с утра —
по той аксиоме — стояла родная жара.

Но помнилось долго — и вечером, и погодя, —
что дождь состоялся, и я был создатель дождя,
и было прохладно в краю, где хозяйничал он,
и только жалел я, что край этот не населён…

июнь 2009



*          *          *

В.

Нет, нет, не к богатству, не к славе,
не к мифам давнишних времён…
Опять он последний в составе,
пустой и зелёный вагон.
Мы всё ещё в лёгкой беседе,
но грустью туманится взгляд:
не знаю, куда он поедет,
когда он вернётся назад.

А вот и кондуктора трели —
одна, и другая за ней…
Мы оба, увы, постарели,
и стали разлуки трудней.
Не будем за лёгкой беседой
угадывать горестный час.
Не хмурься, не плачь и не сетуй —
такая планида у нас.

Железо гремит о железо,
и поезд уже на ходу,
и в окнах мелькание леса,
и сам я как будто в бреду,
и прочь притяженье земное,
и прочь из-под ног колею!..
Но это всегда предо мною —
платформа, и ты на краю.

А время тревогу не лечит;
гудят и гудят поезда,
и ждать на перроне не легче,
чем ехать незнамо куда.
Но есть и мгновения счастья
и нежности счастью подстать:
я знаю, к кому возвращаться,
ты знаешь, кого ожидать.

июнь 2009



*          *          *

Дорога теряется в снах каменистой пустыни;
её проложивших давно уже спрятала мгла.
И раз я иду, то один отвечаю отныне,
за то отвечаю, чтоб эта дорога была.

Добро бы, чтоб кто-то шагал по соседству со мною,
пусть даже не рядом, а недалеко за спиной.
Но нет никого, тяготит притяженье земное,
и выбелил небо тяжёлый безрадостный зной.

Она начиналась на влажной и мшистой равнине,
потом проходила в таинственном тёмном бору,
вдоль медленной речки, где много простора и сини, —
а нынче лишь камни в уставшую память беру.

Шаги мои мельче — здесь быструю поступь не сдюжишь,
а перед пустыней нельзя притворяться и лгать.
Но жар в кровеносных сосудах уже не потушишь,
и знаю, что долго ещё мне шагать и шагать.

Дорога теряется в снах раскалённого камня,
на ней миражами порой проступает вода.
И хочется верить — она не случайно дана мне,
и запахи моря приносятся ветром сюда…

апрель 2009


Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты