Михаил Гончарок

ВО ВРАТАХ ТВОИХ

Иерусалимский журнал



В десять часов утра я приближался к знакомому зданию больницы «Шаарей-цэдек», чье название в переводе означает «Врата милосердия», «Врата справедливости» либо «Врата праведности»; каждый философски может выбрать подходящий ему лично термин. Я лично предпочитал не думать на философские темы, я просто шел к этому зданию, постепенно замедляя шаги. Мне страшно не хотелось туда заходить. Я посмотрел на небо, там было солнышко. Почему бы мне не остановиться и не сделать вид, что я тут совершенно не при чем? Вон идут люди. Веселые, жизнерадостные люди. Они идут на работу или с работы — мимо больницы. Я хочу сделать вид, что я такой же, как они. Пуркуа бы не па, так сказать? А?
Не хочу заходить.
Перед входом я с готовностью остановился и вытащил из заднего кармана пачку сигарет. «Лицо у него было вытянуто от общего разочарования», — закуривая, вспомнил я фразу. Откуда это? А, нет... В оригинале было так: «в стороне мрачно веселилась компания безденежных донов с вытянутыми от общей разочарованности физиономиями». Именно.
Многоэтажное здание нависало над головой. Я посмотрел на последний этаж. «...над ним нависало... нависало... нелепо нависало... нависало нелепое серое здание, битком набитое обреченными людьми», — пытался вспомнить я. Да, там шла речь о Центре, а тут наоборот, но разницы-то нет.
Я курил, глубоко затягиваясь, и с надеждой крутил головой по сторонам. Где этот Господь, весь в синих молниях? Он должен вмешаться, дать мне сигнал... намек... знак. Весело гомонила проходившая мимо толпа. Сияло солнышко, раскачивалась и тихо шумела на легком ветерке листва деревьев больничного парка. Намека не было. И по лужам у ручья будет кто-то бегать, но не я-я-а-а-а... — фальшиво пропел я вполголоса. Охранник, проверявший у входа сумки, подозрительно посмотрел в мою сторону. Я вздохнул, бросил окурок в урну и вошел мимо него в здание.
Шаркающей кавалерийской походкой я приблизился к тётке, ведающей диспетчерской службой. Тетка вовсю нажимала кнопки и переводила телефонные разговоры. Не то что я нуждался в ее услугах — мне страшно не хотелось поворачивать к лифтам. Я помнил, что отделение находится на втором этаже. Тётка, не переставая нажимать кнопки и топая полными ногами в такт, приветливо посмотрела на меня. Я открыл рот, постоял так несколько секунд, потом махнул рукой и прошел мимо нее. Тётка одобрительно кивнула. Видимо, не впервые попадались ей такие посетители. Малохольные... Малосольные... Какие еще огурцы, господи?.. — вяло подумал я и прошаркал к лифту. Может, он еще где-нибудь на верхотуре, может, пока спустится, пройдет хоть полминуты... может, даже больше. Я медленно нажал кнопку. Я почувствовал, что металл кнопки теплее моих пальцев.
Лифт открылся тут же. Засопев, я вошел внутрь.
В отделении было пустынно. Прием больных расписан загодя, пробок нет и не предвидится. Проклятье... Черт бы побрал эту услужливую медицинскую пунктуальность. Куда веселее было сидеть в российских очередях — прежде, чем тебя примет врач, успеешь поболтать с народом, пожаловаться соседу, в свою очередь выслушать его историю, скорбно кивая головой и делая вид, что слушаешь.
Никакой очереди. Ведя рукой по стенке, я медленно подошел к окошечку, за которым сидели три симпатичные девицы в белых халатах. Медсестры. Или просто секретарши. Скривившись, я уставился на них. Они заулыбались. Я заметил, что у всех трех была одинаково белозубые улыбки. Профессиональные.
— Три девицы под окном пряли поздно вечерком, — скорбно сказал я вполголоса, машинально переводя на иврит строчки великого поэта.
— Сейчас утро, — возразила одна, но девицы не удивились. Как и тётка в диспетчерской, они привыкли ко всему.
— Что у тебя?.. — спросила средняя. Черный локон кокетливо высовывался из-под белой косынки. Она протянула руку.
— Это... Биопсия сегодня. — сказал я и зачем-то добавил: — У меня.
— Угу, — сказала она, принимая бумаги.
Мельком проглядывая направление и результаты предыдущих проверок, она нажала кнопку в стене. На меня глаз она больше не поднимала. Вот, подумал я, как это... а-а: «Прошу, — сказал гвардеец, возвращая бумаги и, не глядя на него, нажал кнопку в стене».
— Прошу, — сказал она. Дверь распахнулась, и я вошел в отделение. Счастливо, хором сказали девицы, и я, не оглядываясь, вяло помахал им рукой.
В отделении, как и в коридоре, было пустынно. Замигала зеленая лампочка, распахнулась еще какая-то дверь, из-за нее высунулся врач. Его пышущее здоровьем лицо сияло благожелательностью.
— Русский? — наметанным глазом определил он. Шаркая, я доплелся до него и остановился.
— Еврей, — возразил я.
— Русский еврей, — резюмировал он и жизнерадостно потряс мне вялую руку. — Вижу по глазам. — Он перешел на родной язык. — Я тоже из России. Очень приятно. Я — Дима Философ.
— А я — Миша-историк, — сказал я, ничему не удивляясь.
Он заглянул в бумаги, которые я подал ему.
— А тут написана другая фамилия, — озадаченно сказал он. — Это какая-то ошибка? Тебя назначили на пол-одиннадцатого?
— Да, — ответил я, глядя на лампочку над его головой. — Историк — это профессия такая. Моя.
— А-а, — сказал он, — а Философ — это такая фамилия. Моя.
Я ничему не удивлялся. Я знаком со врачами с фамилиями Лондон, Бухарест, Берлин и даже с оптовым торговцем по фамилии Алматы.
— Ну-с, — бодро сказал он, — продолжаем разговор. — Чего ты пришел? Ты себя плохо чувствуешь? Выглядишь ты неплохо...
Я перевел взгляд с лампочки на его пышные кудри.
— А ты раскрой папку и прочти, там написано, чего я пришел — посоветовал я. Мне не хотелось шутить.
Меня раздражало, что у него такой жизнеутверждающий тон.
Он открыл папку и посмотрел на лежащий сверху лист бумаги.
— Ага, — бодро сказал он, — тебя направили на вторичную проверку. Так что ты знаешь, как себя вести и что нужно делать, верно?
— Верно, — буркнул я и подтянул штаны, на которых вдруг ослаб ремень.
— Но почему тебя направили к нам вторично? — продолжал он размышлять вслух.
Я с ненавистью уставился на его классический профиль и ткнул пальцем в следующий лист. — Мой профессор решил, что нужно проверить результаты предыдущей... — начал я, но он, проглядев заключение по диагонали, уже смотрел в самый низ бумаги.
— Ага, вот! — возвестил он и с торжеством поднял указательный палец. — Эврика. Ага. Гм... Ну, то, что у тебя рак, ты уже знаешь, верно?
...Я читал, что в таких ситуациях люди ведут себя по-разному. Сам я никогда — до этого дня — в таких ситуациях не был. Но читал, что вариантов может быть, как минимум, три: человек молча падает в обморок, или начинает истерически кричать, что это — ошибка, или, наконец — истерически же — хохочет. Не знаю. У меня не сработал ни один из описанных в литературе вариантов. Я почувствовал, что как бы нахожусь вне своего тела. Совершенно отстраненно я смотрел на себя сверху. Вот стоит он, то есть я, меланхолически покачиваясь с пятки на носок; а вот я — тот же он — равнодушно-внимательно наблюдаю за этой фигурой откуда-то из верхнего правого угла комнаты, из-под потолка.
Один мой знакомый писатель сказал как-то, что это — самое правильное поведение. Ты должен, сказал он, всегда, в любой ситуации наблюдать за ситуацией со стороны, как будто ты — вне ее. Это совершенно необходимо для фиксации мгновения, с тем, чтобы в дальнейшем перенести произошедшее на бумагу. Это как раз и выдает настоящего писателя, такое поведение.
Не знаю. Сказать, что у меня ослабли руки или ноги, было бы литературным преувеличением. Ничего у меня не ослабло. Я даже не вспотел. Я стоял, молчал и смотрел на доктора. Мне вспомнилась кукла Марина из комнаты моей дочки. Кукла эта умеет делать только две вещи — открывать и закрывать глаза и пищать слово «ма-ма». Я был похож на эту куклу.
В тот же момент мне на ум пришли две цитаты одновременно.
Пауза, включившая в себя все это — мое одеревенение, ощущение выхода из собственного тела, а также цитаты разной степени жизнерадостности — продолжалась секунды три. Доктор, дружелюбно улыбаясь, смотрел на меня. Курсант Пек Зенай, вернись, пожалуйста, с неба на землю, — вспомнилось еще мне, и я разлепил губы.
— Дорогой доктор, а давай ты посмотришь еще раз, что там написано, — вкрадчиво сказал я, удивляясь как бы со стороны, что голос у меня вовсе даже и не дрожит, и что вообще ничего не изменилось.
— Давай, — тут же согласился он, и мы стали тыкать пальцами в низ листа. Потом мы хором прочитали последнюю фразу, и доктор-философ недовольно скривился.
— Да, — неохотно сказал он, — тут написано, что это может быть, но что это необязательно...
— Вот, — сказал я, — для этого меня и прислали сюда еще раз. Ну, пошли, что ли?
— Пошли, — кивнул он, и мы, взяв друг друга под руку, отправились в операционную. По дороге я не удержался и сказал:
— Знаешь, Дима, а вот если бы тут вместо меня стоял бы какой-нибудь сердечник, поминутно глотающий валидол, или какая-нибудь баба, еще более психованная, чем я, — что бы с ними было? Они упали бы замертво, и тебе самому же пришлось бы с ними потом возиться... Нет?
— Да, — возразил он, — однако ты не похож ни на сердечника, ни даже на бабу... И валидола я у тебя что-то тоже не заметил. У меня наметанный глаз, не беспокойся.
— Не буду беспокоиться, — согласился я (мне не хотелось спорить), и тут мы остановились перед входом в операционную.
Мы стали выделывать пассы руками, предлагая собеседнику войти первым. Я даже поклонился. Мы походили на Чичикова и Манилова в сцене входа в гостиную перед обедом. В конце концов мы вошли в комнату оба, боком, слегка притиснув друг друга.
В операционной царила ослепительной и странной красоты медсестра. Лет ей было не то двадцать, не то сорок. Я сразу вспомнил госпожу Мозес. О, чудо! И звали ее так же — Ольгой.
Этого еще не хватает — женщина. Я подтянул брюки.
— Нуте-с, приступим, — сказал доктор Философ и включил какой-то экран. — Снимай штаны.
Снимайте штаны, сударыня, сурово проговорил профессор, — машинально пробормотал я. Госпожа Мозес захихикала. Она тоже знала русский язык.
— Не будем терять времени, — сказал Философ, — ты у меня сегодня уже десятый, а до вечера мне предстоит уговаривать еще тридцать четыре человека, и все со своими тараканами, — снимай штаны, тебе говорят.
— Но тут дама, — возразил я, — я не привык снимать штаны перед дамами, которым я даже не представлен...
Он вздохнул и повернул рычаг. Зажглись разноцветные лампочки и загудел какой-то прибор под самым потолком. — Ольга, — сказал он, повернувшись вполоборота и не глядя на нас, — это историк Миша. Историк, это Ольга. Очень приятно. Помоги снять историку штаны... Время — деньги.
— Как говорил один мой знакомый (теперь покойник) — куйте деньги, не отходя от кассы, — нервно процитировал я, схватившись за ремень брюк и глядя на приближающуюся медсестру. Не доходя до меня полуметра, она остановилась.
— Я что — жоп не видела? — сказала она. — Я вижу жопы по пятьдесят штук в день, они на меня не действуют. Я устала по пятьдесят раз в день объяснять это владельцам этих жоп... Мы положим тебя на бок, не беспокойся.
— Да? — спросил я. — Это точно — на бок?
— Здесь нет гинекологического кресла, — терпеливо сказала она (веселый доктор щелкал тумблерами своей машины), — разуй глаза. Вот если бы тут было гинекологическое кресло... Ну, будь паинькой, историк. Ты разве видишь здесь гинекологическое...
— Слушайте, хватит уже болтать, — проговорил философичный доктор. — Ложись на бок!
Конфузливо отвернувшись от медсестры, я лег на бок.
В течение последующих пятнадцати минут мы вели интеллектуальную беседу. Я не буду описывать то, что выходило за рамки этой беседы; женщины всяко меня поймут, а тем мужчинам, которые не поймут, этого и описывать не стоит — сами узнают, если придет время, храни их Аллах.
Я напропалую цитировал Стругацких, Булгакова и Губермана; доктор отвечал мне каскадами цитат из университетского учебника внутренних болезней; госпожа Мозес с грустью поминала второй инсульт Аксенова. Мы были очень довольны друг другом. Что-то щелкало, гудело, иногда я подпрыгивал на столе.
— Паинька, — говорила медсестра и ласково гладила мой мокрый лоб. — Просто зайчик какой-то, такой лапочка!
Иногда доктор хмыкал, и тогда я настороженно поднимал голову.
— Что?!..
— Ничего, — говорил он, — ничего... Ничего такого я пока не вижу... но это визуально... вот пошлем результаты в лабораторию, тогда и узнаем. Лежи, лежи... расслабься.
— Постарайтесь расслабиться и получать удовольствие, — вспомнил я вслух, он неожиданно захохотал и что-то повернул во мне. Я взвыл.
— Ой, биг пардон, — сконфузился он, — ты меньше Губермана цитируй, а то смешно очень.
— Это не Губерман, — возразил я, это народное...
— Губерман это и есть подлинно народное, — рассеянно пробормотал он.
— Выпить очень хочется, — пожаловался я. Он мотнул головой Ольге. Что-то булькнуло, звякнуло, и прекрасная рука с холеными ногтями поднесла к моим губам мензурку.
— Эфир? — насторожился я.
— Спирт, — успокаивающе произнес хрустальный голос медсестры. Ничего себе, подумал я и осторожно, стараясь не расплескать, выпил мензурку из очень неудобного положения, не отрывая головы от клеенки, застилавшей мое ложе.
Потом я звучно потянул носом.
— Ну как, полегчало? — спросил он. — Обычно мы выпить, ты же понимаешь, не даем, это уж больно накладно вышло бы, все же пятьдесят жоп в день; но вот Ольга говорит, что ты — зайчик и лапочка... и стишки цитируешь, и вообще. Так что...
— И курить захотелось, — перебил его я. У меня очень быстро зашумело в голове.
Доктор был настолько любезен, что мотнул головой еще раз, медсестра включила вентилятор, и к моим губам был поднесен зажженный «кэмел». Я попытался его схватить ртом, но сигарета увернулась.
— Две затяжки, и хватит, — произнес хрустальный голос.
Пастушка младая на рынок спешит, — пробормотал я, жадно затягиваясь. — Большое спасибо...
Минуты две мы молчали. Я расслабился и стал было размышлять, не попробовать ли мне действительно попытаться получать удовольствие. Но в этот момент в голову пришла трезвая мысль о поводе, в связи с которым я очутился на этом столе и в этой комнате. Я завертел головой.
— Слушай, философ, — обеспокоенно сказал я, — а это... а если это действительно онкология? А?
— Ну и что? — ответил он. — Даже если и так, то в твоем случае это не очень смертельно. И вообще, мы же ничего не знаем, ответ будет только через пару недель. Ну, в крайнем случае вырежут тебе кое-что... жить будешь.
— Жить-то буду, — сварливо возразил я, — но мне иногда и еще чего-то надо! Кроме жить! Я... (я покосился на Мозесиху), я, вообще говоря, кроме книжек, еще и женщин люблю. И я женат, массаракш! Эта, блядь, простата...
— Всё, слезай со стола, — распорядился он. — Всё замечательно. За ответом придешь через пару недель. Не нервничай. Постарайся глубже дышать. Аутотренинг знаешь? Йогу. Вот и займись. Ну все, до свиданья. Только, слышь, там не говори, что мы дали тебе выпить... До свидания. Всего хорошего. Ольга, следующего.
Кряхтя, я слез со стола и привел себя в порядок. Потом поцеловал ручку медсестре (она засмеялась) и подошел к доктору.
— Спасибо, философ — сказал я. — А все же, вот если это окажется...
— Слушай, — сказал он нетерпеливо, — постарайся поменьше произносить это слово. Я-то врач, мне можно. А тебе нужно помнить, как это... Ангелы слышат мысли, а...
— ...а бесы — слова, — подхватил я.
— Вот, — сказал он и улыбнулся. Мы пожали друг другу руки.
— ...И в лицо посмотрел со значением, — процитировал я напоследок.
— Вот именно, — кивнул он.
Я повернулся к госпоже Мозес и, склонив голову, щелкнул каблуками воображаемых сапог. И тут же скривился от боли.
— Осторожненько, — сказала она, — полегонечку... И не гони волну, все образуется. Так или иначе.
— Лучше так, чем иначе, — искательно заглядывая ей в глаза, начал я, но тут открылась дверь, и в операционную ввалилось существо лет пятидесяти, со взлохмаченными космами полуседых волос и безумным взглядом выпученных глаз. Существо тащили под руки двое дюжих санитаров. Еще одна жопа, мелькнула мысль, и я по стенке — бочком, бочком, — выскользнул из комнаты. Дверь автоматически захлопнулась следом за мной.
...Я подходил к выходу из больницы. За окнами синело небо, под легким ветерком безмятежно раскачивались чудесные цветы на газонах в больничном саду. Под влиянием ли паров выпитого спирта у меня значительно улучшилось настроение. Нужно добавить, подумалось мне. Я потер себя сзади. Я вспомнил рецепт Воланда, потом семерых китайских пьяниц, именуемых Мудрецами бамбуковой рощи, потом — безо всякого перехода — пришел на ум отрывок из повести о Ходже Насреддине:
— Так в чем же препятствие? — дружелюбно и радостно сказал эмир. — Сейчас мы позовем лекаря, он возьмет свои ножи, и ты удалишься с ним куда-нибудь в уединенное место, а мы тем временем прикажем написать указ о назначении тебя главным евнухом.
И тут я понял, что именно этим — синющим небом, цветами на клумбах, бамбуковыми мудрецами и возмутителем спокойствия из древней Бухары — сигнализирует мне Господь, весь в синих молниях, — Господь, которого так тщетно призывал я утром. Жизнь была прекрасной. Она была вечной. «Жизнь!» — заорал я, и охранник у выхода, попятившись, схватился за пистолет.
Я закинул голову, захохотал и вывалился на улицу, в неяркое полуденное солнце, ласковый ветер и запахи цветов.



Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты