Марк Вейцман

НА УПРАЗДНЁННОМ ЯЗЫКЕ

Иерусалимский журнал

ОТЕЦ

Ввиду инсульта ставший стариком,
Отец не может справиться с замком,
И с бодростью прошу я напускною
Окно раскрыть, а ключик бросить мне —
Тогда я отомкну замок извне,
И сядем мы чаи гонять с халвою.

В окна проёме — не лицо, а лик
И солнечный смещающийся блик
На подбородок, вылепленный чётко, —
От губ, что раскрываются, шепча.
Но вместо вожделенного ключа
Летит в сухую пыль зубная щётка.

По лестнице взбираюсь приставной.
Но повернуться норовит спиной
Отец: он избегает взгляда сына
И знает, что виновен, ну а в чём —
Сообразить не может нипочём,
И плачет, и молчит...
Невыносимо...


ХОБОТКОВ

Пока листал Коран
Албанский офицер,
К нему залез в карман
Советский пионер
И бережно извлёк
Потёртый кошелёк.

Он слыхом не слыхал
Про дружеский визит,
Не сеял, не пахал
И жил, как паразит,
Ничем не дорожа.
Прости его, Ходжа!

Прости его, Энвер*,
Тем более что он
По воле высших сфер
Уже приговорён:
В расцвете юных лет
Сразит его стилет.

Смотри — его лицо
Расписано уже
Почище, чем яйцо
У Карла Фаберже:
Поддатые с утра,
Суровы мусора.

Гляжу на склоне лет
Сквозь толщу облаков:
Привет,— шепчу, — привет,
Володька Хоботков.
Явлюсь в надзвёздный Рим —
Встречай. Поговорим.



КРЕСЛО

В рощице, где в кайф соседским козам
Блеять и скакать, как Элвис Пресли,
Форвард, обезноженный артрозом,
Внука тренирует, сидя в кресле.

Учит, а беде своей внимает,
Школит, а судьбу свою итожит:
Всё-де он умеет-понимает,
А продемонстрировать не может.

Мальчик Марадоною не станет,
Но ему сгодится для зацепки
Лучик на пороге испытаний —
Мячик, трепыхающийся в сетке.

Как-то, подустав от жизни пресной,
Вдруг застынет он в нелепой позе,
Вспомнив это старенькое кресло,
К белой прислонённое берёзе.


ХУШИМ

Эсав, препятствуя захороненью брата,
Стоит у врат пещеры, как стена.
Мол, не была положенная плата
За вход туда, откуда нет возврата,
Покойным в своё время внесена.

Расписка, разумеется, в Египте.
Поэтому, как доводы ни гибки
Иакова скорбящих сыновей,
Но доказательств нет. Азохен вэй!

Меж тем Хушим из Данова колена,
Иакова внучок глухонемой,
Приходит к пониманью данной сцены
Путём простым, но верным — по прямой.

Он видит пот и пыль на лицах грубых,
Глаза, не устающие грустить,
Голодных псов, рабов, носилки с трупом
Не смеющих на землю опустить.

Он заключает, что в порядке бреда
Какой-то непотребный идиот
Ему родного праведного деда
Достойно упокоить не даёт.

Хушим не Гамлет. На сомненье права
Нет у него. Душа его проста.
И шмякается в пыль башка Эсава...

Да будь благословенна глухота!



*          *          *

Он жадно слушал, холодея.
О чём оратор говорит?!
Что это — русский иль иврит?!
И вообще, простите, где я?!
Пытался выйти из пике,
Что удалось ему бы вряд ли,
Когда б не мятый на песке
Обрывок «Вавилонской правды»
На упразднённом языке...


*          *          *

Шаганэ ты моя, Шаганэ,
Оттого что я с юга, пожалуй,
Мне тебя позабыть не мешало б,
А тебе — позабыть обо мне.

Вот гляжу на твою паранджу:
Что под нею — не смертницы ль пояс?
И дрожу, похвалы удостоясь, —
Не от страсти — от страха дрожу.

Мне теперь умирать не с руки,
Сумасшедшей любви не изведав.
Разве я, чёрт возьми, Грибоедов —
Чтоб разорванным быть на куски?!

На востоке полнеба в огне,
Не взорвался ль реактор в Бушире?
Не мочи меня — ладно?— в сортире,
Шаганэ ты моя, Шаганэ...


ИМЯ

— Как звали этого, который
заведовал заготконторой,
проворовался, был судим?
— Прохвоста звали Никодим.

— А дама в пончо и с шиньоном,
что подавилась шампиньоном
в буфете консульства Мали?
— Мими... Нет, кажется, — Лили!

Склероз не ведает пощады,
Как снайпер, лупит из засады
По опочившим и живым.
Свинец не делает различий
Меж тем, кто вам несимпатичен,
И кто — пожизненно любим.

Висит над жертвами склероза
Потери памяти угроза:
Настанет час — и нечем крыть.
Смогу ль пред горнею таможней
Твой взгляд запомнить понадёжней
И имя — имя! — зазубрить?


*          *          *

Старинный однокашник и приятель,
Увы, изобличён как злопыхатель,
Что прежде повлекло бы за собой
Скандал, переходящий в мордобой,
Презренье с возмущеньем вперемешку,
А нынче — лишь печальную усмешку.
Как сгусток ирреальности былой,
От коей откололся некий слой,
Душа отмежеваться не готова
От прошлого — хотя бы и худого...


ЛЕВАНТИЙСКИЙ БЛЮЗ

Запах весны
Разрывает семейные узы.
Долгу верны,
За стеной медитируют друзы,
Души свои,
Как шары в биллиардные лузы,
Предполагая в чужие вогнать телеса.

Близость войны
Распаляет сердца и желудки.
Бары полны
И работают круглые сутки.
В меру стройны,
Вдоль бульвара снуют проститутки.
Море, рыча, отрывает от суши куски.

Там, где струна
Загустевшую кровь разжижает,
Тем и сильна,
Что к земле небеса приближает,
Тем и страшна,
Что порог болевой понижает, —
Мы ей, родная, перечить с тобой не вольны.

Тише, гарсон!
Наступает черёд саксофона.
Труб унисон
Мы придержим для Иерихона,
Газы, Калькилии, Шхема, Рамаллы, Хеврона,
Ну и Ниневии, ясно —
играть так играть!


*          *          *

Мы с этою играли в бадминтон
И драили в спортлагере кастрюли,
А с этой — легитимный вальс-бостон
Разучивали в школьном вестибюле.

Они теперь старушки. Лишь одна,
Чьё имечко доныне душу греет, -
Она, хоть и «другому отдана»,
Должно быть, никогда не постареет.

Всё так и будет, сидя в уголку,
Смущать народ своим нелепым бантом,
Пока не надоест мне, дураку,
Служить её бессмертия гарантом.


*          *          *

В городе детства, который стоит на юру,
Круты бульвары, а парки и стогны горбаты.
То же и в этом, в котором, должно быть, умру,
В смысле рельефа похожем на мини-Карпаты.

А между ними всё больше живал я в местах,
Плоских, как грудь записной феминистки, и в этом
Замысел некий, видать, состоял неспроста,
Коего смысл и доныне ещё под запретом.

В детстве высот перепад отнимает покой,
Лет на закате и воли лишает к тому же:
Знай ковыляй, подпираясь строкой, что клюкой,
Тем утешаясь, что, в общем, бывает и хуже.

Ангелов мимо, гуртом облепивших карниз,
Школы начальной — Гоморры — и средней — Содома —
Поступью шаткой когда ты спускаешься вниз,
Что тобой движет? Ужель предвкушенье подъёма?


ИДИШПИЛЬ

Здесь господствует милый пустяк,
Бородатый царит анекдот,
На серьёзный поскольку спектакль,
К сожаленью, никто не пойдёт.

Образец безысходности — зал,
В коем зрители сплошь старички,
Суматошной эпохи финал,
Разрывающий сердце в клочки.

Шьёт жилетку портной Нафтали,
Ладит борону Шайке-кузнец.
Что там робко мерцает вдали?
Может, это ещё не конец?


* * *

Ежели, усилия утроив,
Вторгнусь во владения твои,
Словно сумасшедший астероид —
В плотные воздушные слои,
Девушек на станциях слеженья
Вынудив от ужаса дрожать,
Хватит ли инерции движенья,
Чтобы столкновенья избежать?

Выйдет ли спастись от перегрева
Или столкновения с Землёй
Там, где огнедышащее Время
Чёрною рассыпалось золой,
И на сорок пятой параллели
Снова отыскать тебя легко —
С розовым кулёчком карамели,
Купленной за гривенник в сельпо?


КАРТ-БЛАНШ

«Пиши! — из мрака донеслось.— Даю тебе карт-бланш.
За всё, что вынести пришлось, ты можешь взять реванш.
Отныне каждая судьба, бесхозная вчера,
Зависит только от тебя и твоего пера!»

И грянули колокола, и стены раздались.
И яблонь голые тела в багрянец облеклись.
И мощный выдало стило метафор фейерверк.
Да только мышцы вдруг свело, и свет в глазах померк.

«Ну что же ты, едрёна вошь! — ярился тот же бас. —
Народ клеймишь, на власти прёшь, а как до дела — пас!
Выходит, любишь, не любя, и помнишь — до поры!
Теперь весь мир из-за тебя летит в тартарары!»...

«Что это было?! — я вскричал, ступивши за порог,
Где тьму от света отлучал далёкий костерок, —
Прорыв к реальности иной? Распад сознанья? Бред?
Сигнал от шедших предо мной? Намёк идущим вслед?»


ПРИВЕТ ОТ КАТУЛЛА

1.

Чую, боишься: вдруг
Мать обратится с просьбой,
Ну а тебе как раз
Некогда, как обычно.

Правда, и ей всегда
Времени не хватало.
Но, чтоб родить тебя,
Выкроила, однако.

2.

Быстро же мы, дружок,
Все исчерпали темы,
Фактов мартиролог
Сердце не насыщает.

В юности разошлись,
В старости повстречались.
Нет подходящих слов,
Чтобы навек проститься.

3.

Автор газетных од,
Мастер застольных спичей,
Статус поэта здесь
Ты обретёшь свободно.

Не потому, что рак
Тут, на безрыбье, — рыба.
Просто у нас никто
Их различить не может.

4.

Всюду порок царит,
Всюду измена правит.
В сердце тоска страшней
Львицы песков ливийских.

Друг не моргнув предаст,
Дева рога наставит.
Шансов на счастье нет.
Так что держись, Валера!



Новости   |    О нас   |    Имена   |    Интервью   |    Музей   |    Журнал   |    Библиотека   |    Альбом   |    Поддержите нас   |    Контакты