8 мая 2005 года в Москве умер Юрий Владимирович Шарков-Соллертинский. Умер за
три месяца до своего девяностолетия.
Многие стихи Ю. В. посвящены войне — ему довелось участвовать в трёх войнах
подряд: в той, незнаменитой — финской, в Великой Отечественной и даже в
последней кампании второй мировой — японской. Но прежде, чем перейти к
стихотворству — одному из главных занятий этого человека в его долгой и
плодотворной жизни (а для меня оно и вовсе главнейшее, поскольку именно оно
познакомило и сдружило нас), упомяну другие профессии и ремёсла, в коих Ю. В.
достойно проявил свою многостороннюю творческую натуру.
По специальности Ю. В. был геологом (на войне — картографом и артиллеристом).
Исколесил вдоль и поперёк Россию и то, что нынче принято называть «ближним
зарубежьем», а также Монголию, где Ю. В. искал свои камни в пустыне Гоби.
Первое стихотворение, которое Ю. В. считал настоящим, он написал в 1939
году. В этом тексте Осень (пишу с заглавной буквы, ибо это время года принято
прославлять со времён Пушкина) сравнивается с цыганкой «в багряном платье и
серьгах». Приведу концовку этого замечательно картинного стихотворения:
И вдруг исчезла в вихре мглистом,
Взмахнув оранжевым платком,
Роняя звонкое монисто
Над замерзающим прудом.
Свои стихи Ю. В. показывал И. Г. Эренбургу — ещё в годы войны (получив, как он
рассказывал, десятидневный отпуск из действующей армии после прорыва блокады
Ленинграда — «за отличную стрельбу»), и тот нашёл, что в них есть искра Божья.
Геологию Ю. В. не бросал аж до 1983 года; не бросил бы и дальше. Но… семья
младшей дочери Шарковых подала заявление на выезд в Израиль, и Ю. В. был
отправлен на пенсию. Обладая, однако, характером на редкость непоседливым,
Ю. В., так сказать, удалился в лес: стал лесником. Лес же, известное дело, —
место не менее, а может быть, и более волшебное, чем пустыня, и там Ю. В. освоил
ещё одну профессию, которую именуют по-разному: кто — резьбой по дереву, кто —
деревянной скульптурой.
В 1992 году Шарковы приехали в Израиль, к дочери и внукам. (В Москве оставались
два старших сына со своими семьями.) Поселились в Иудейской пустыне, в
Маале-Адумим. Тут мы и познакомились.
Ю. В. дал мне почитать ворох стихов, по большей части пребывавших в хаотическом
беспорядке, и подарил первую свою книгу «Бочаги», изданную в 1990 году в
Боровичах (с валдайско-новгородскими краями Ю. В. был также многие годы связан
по жизни).
И в лучших, и в нелучших текстах Ю. В. ясно обозначился его человеческий
(высокой пробы) и поэтический (чистый, как Кастальский ключ) характер.
Когда в 2000 году в Иерусалиме вышла четвёртая (и последняя) книга стихов Ю. В.
— «Долгое мгновение», в своей рецензии я писал:
«Адресовано ли обращение к родным местам поэта (валдайская земля), ко всей ли
России, или, может быть, ко всей Земле, выраженное в стихах чувство есть в
точном смысле молитвенное. Ибо оно сочетает благоговение перед всем сущим и
страх за его, сущего, хрупкость. Две эти ноты суть скрепы, на коих держится
поэтический мир Юрия Шаркова. Это «аз» и «буки» его певческого алфавита. С них
он начал. И хотя в последующие годы его поэтическая «копилка» полнилась и
другими мотивами, включая любовные и гражданские, возвращался он к лесам земли,
и к её просёлкам, и к сединам камней, и к произрастающей на земле зелени, и к
зверям лесным, и к птицам небесным».
Два слова о «звериных», «птичьих» и прочих скульптурах Ю. В. Может быть, в
глазах посвящённых мне повредит признание, что из всех материалов для скульптуры
я предпочитаю дерево, живое и тёплое в противоположность металлу и камню. Именно
поэтому скульптурные произведения Ю. В., то величественные и патетичные, то
немножко пародийные, вызвали в моей душе восторг и влеченье, род недуга. Я даже
грешным делом посвятил одной из скульптур — монументальному «строгому» льву
весом в полтонны — шуточный стишок, где сравнил шарковского льва с Львом
Толстым.
Закончу своим стихотворением 1994 года, адресованным Ю. В.:
Вот русский человек. Смотрите на него.
Учитесь у него искусству жить на свете.
Не стану говорить о нём как о поэте,
а только лишь как о конкретности живой.
Вот в
двух шагах от вас стоит он, стройный, крепкий,
с улыбкой на устах, с задорным блеском глаз.
И все сомненья прочь! Он принимает вас,
душою не кривя, не думая о предках —
ни ваших, ни своих — и вовсе ни о чём,
стороннем и чужом сейчасному дуэту.
Да, не пристало злым быть русскому поэту,
но я ведь не про то. Я знаю, что плечом —
своим плечом, к труду и тяжести привычным,
меня не оттолкнёт — поддержит, подсобит.
Ему не важно, кто я — русский или жид,
а важно, что сосед по жизни горемычной.
Вот русский человек. К нему питаю я
весёлое сродство и жаркое доверье.
Такое не скажу про каждого еврея.
Свой человек важней, чем партия своя!
Да покоится с миром его большая прекрасная душа!
