Григорий Канович СМЕРТЬ НЕ СТАВИТ ЗАПЯТЫХ

Трудно и горько писать о мертвых, которых — хоть убей — представить мертвыми невозможно. Но, как испокон известно, Выс-ший Судия не склонен считаться с нашими поверхностными представ-лениями о жизни и смерти. Мало того — из поколения в поколение пе-редается грозное и не лишенное основания поверье, что Отец небесный имеет обыкновение забирать прежде всего тех, кого Он любит и числит в своих лучших созданиях. И делает это с непререкаемым постоянст-вом.

Кто знает, был ли любим Всемогущим Шимон Маркиш, но в одном нисколько не сомневаюсь: он и впрямь заслуженно принад-лежал к когорте лучших. Лучшим он был не только для своих близких, но и для множества людей, которым посчастливилось подружиться с ним или познакомиться с его деятельностью и трудами в России, Из-раиле, Америке, Венгрии, Швейцарии… Шимон стал лучшим и для меня, хотя его имя в маленькой Литве знали единицы, в основном, спе-циалисты по древней и средневековой литературе — литературоведы, знатоки латыни и почитатели Эразма Роттердамского, которого Ши-мон блистательно перевел на русский язык, тогда еще и в Литве слу-живший чуть ли не единственным поводырем по огромному лабиринту мировой культуры.

О Шимоне Маркише я услышал в Переделкино, на даче у вдовы Всеволода Иванова — царственной и удивительно молодой в свои уже очень немолодые лета Тамары Владимировны, матери одного из столпов современной лингвистики Вячеслава Иванова. Сейчас уже не помню, как зашел разговор о Шимоне, которого Вячеслав Всеволо-дович по студенческой привычке и на правах друга называл не иначе, как Сима, но хорошо помню, с каким искренним уважением, даже вос-хищением в ту хмельную пору начала перестройки говорили о нем Ивановы.

— Между прочим, Сима и о вас говорил весьма похваль-ные слова, — сообщил Иванов не избалованному в СССР похвальны-ми словами гостю, упорно писавшему в имперской провинции рома-ны на "крамольные" еврейские темы. — Если когда-нибудь попадете как народный депутат в Женеву, разыщите Симу. Он профессорству-ет в тамошнем университете, пишет о русско-еврейской дореволюци-онной литературе и еврейских мотивах у Бабеля, Эренбурга, Гросс-мана…

То ли Вячеслав Всеволодович наворожил мне дальнюю дорогу, то ли просто подфартило, но за год до того, как большинство депутатов от Литвы, посланцы "Саюдиса", сторонники независимо-сти, несмотря на уговоры, посулы и угрозы неуемного Михаила Сер-геевича сложили свои полномочия, я, председатель еврейской общи-ны республики, добивавшейся отделения от "дружной семьи совет-ских народов", был приглашен на конференцию не куда-нибудь — а в Швейцарию, туда, где жил и работал незнакомый мне Шимон Мар-киш.

Я был, наверно, единственный участник той трехднев-ной, весьма представительной конференции, которого меньше всего интересовала ее повестка дня. Моя голова, да простят меня устроите-ли, была забита мыслями не столько о методах борьбы с проявления-ми антисемитизма в Восточной Европе, сколько о предстоящей встрече с Шимоном Маркишем. Убежденный в том, что антисемитов на свете всегда было и будет больше, чем методов борьбы с ними, я то и дело заглядывал в свою записную книжку, стараясь на случай ее пропажи выучить добытый заблаговременно адрес: Bovy Lysberg, 3.

— Улица Бови Лисберг, дом три, — нараспев повторял я, рассеянно слушая презентабельных докладчиков.

Шимон встретил меня не как случайного гостя, Бог весть откуда залетевшего в благословенную Швейцарию, а как старого зна-комого, с которым из-за своей занятости виделся реже, чем ему хоте-лось бы. Он весь лучился тихим и деликатным дружелюбием. Ника-кой профессорской значительности, никакого хозяйского превосход-ства или притворного радушия.

— Проходите, проходите! Посидим с вами и потолкуем о том, о сем, как и подобает двум старым евреям.

От его чуть насмешливого подбадривания я почему-то еще больше смешался, но безропотно последовал за ним в его рабочий кабинет.

Не желая, наверно, попусту тратить время, Шимон без всяких предисловий спросил:

— Что пьете? Коньяк? Виски?

— Уже не пью.

— Да вы не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома, как и они, — он вдруг добродушно улыбнулся, обвел рукой книжную полку и продолжил: — Как видите, у меня квартируют многие писатели. И вы с вашими "Слезами и молитвами…" тоже.

— Вы читали мой роман? — не то с радостью, не то с удивлением произнес я, польщенный его признанием.

— Не только читал. Но даже порекомендовал его италь-янцам. Разве вам не звонили из Милана, из издательства Фельтринел-ли?

— Звонили. Собираются договор заключить, — ответил я, по-благодарив.

— Не стоит благодарности. Хорошая книга и без проводни-ка не заплутает. Рано или поздно дойдет куда надо.

Мы сидели и неспешно беседовали о книгах, в кабинете их было не счесть, как и рукописей, которыми был завален письмен-ный стол. Говорили о том, о чем два еврея толковали бы и на Север-ном полюсе — конечно же, о евреях, о том, что хорошо для евреев и что плохо; и о близкой сердцу русско-еврейской литературе, о кото-рой с такой страстью писал Шимон. Он подробно расспрашивал меня о съезде народных депутатов в Москве, утверждая, что горбачевский крокодил, то бишь "социализм с человеческим лицом" — полнейшая чушь; с неброской настойчивостью допытывался о "поющей револю-ции" в Литве, спрашивал, извлекут ли после победы литовцы уроки из своего кровавого прошлого. О чем бы ни заходила речь, Шимон ненавязчиво, с завидной непринужденностью демонстрировал свою человеческую и профессиональную основательность, свои прямо-таки невероятные познания и непоколебимую позицию гражданина мира, которому дорого все, что ведет к взаимопониманию между людьми, и ненавистно то, что угнетает их, сталкивает и разъединяет. Не опускаясь до дешевого, повсеместно востребованного национа-лизма, он ратовал за национальную неповторимость и особое предна-значение каждого народа — и не только избранного.

В Шимоне — и это я почувствовал при первой же встре-че — прекрасно дополняя друг друга, как бы уживались два человека: один — сегодняшний, глубоко укорененный в "боевую, кипучую" действительность, вовлеченный во все ее драматические и трагиче-ские перипетии, и другой — явившийся из эпохи Возрождения энцик-лопедист, готовый за свои убеждения пойти, что называется, на пла-ху, способный воплотить свои идеи "в строчки и другие важные де-ла", чтобы приблизить, как говаривали в старину, "царство правды и справедливости"…

Выдающийся ученый, блестящий эссеист, великолепный переводчик, он действительно воплотил многое, что заслужило самой высокой оценки и не утратило своего интеллектуального блеска. Многое, cпору нет, но мне всегда казалось, что он давно созрел для большого художественного полотна.

Я не раз уверял Шимона, что он смело мог бы посопер-ничать и со своим братом Давидом, в доме которого состоялась наша третья и, увы, последняя встреча, — сесть и написать роман. Делясь с ним впечатлением, которое на меня произвело его эссе о Богрове, на-печатанное в "Иерусалимском журнале" и отличавшееся всеми при-знаками истинной прозы, я стал наивно агитировать Шимона "отдох-нуть" от литературоведения и переводов и примкнуть к нашей гиль-дии романистов, она-де примет его с распростертыми объятьями. Но Шимон отшучивался: в еврейской литературе два брата-романиста уже были — Исраэль и Ицхак Зингеры, зачем ей, помилуйте, вторая пара…

— Уж вы, Гриша, сами соревнуйтесь с Давидом. А мне поздно меняться. Вы же лучше меня знаете, что портному на старости глупо браться за шило. Каждый пишущий живет и умирает в своем слове.

В жизни так бывает: что-то скажет человек, a у тебя вдруг кольнет в груди и дух перехватит.

Это — метафора, не более того, подумал я. Шимон моло-же меня. Он полон жизни, сработан надолго, ему жить и жить в своем слове, как, скажем, в уютном обустроенном доме в Женеве или в ти-хом пригороде Тель-Авива — у мамы в Ор-Еуде… Разве слово не по-добно просторному и нерушимому дому, умело и бережно построен-ному мастером для себя и для тех, кто в него постучится?

Но недаром говорится — человек предполагает, а Бог рас-полагает. Бог, который одним движением своей мощной длани вы-хватывает из бесконечной череды живых того, кого любит, и забирает на веки вечные к себе. Ему нет никакого дела до того, что на столе распахнута рукопись, что предложение оборвано на взлете, что в нем поставлена только запятая…

Смерть запятых не ставит — только точки. Но и она не всесильна. Кто жил словом и кто жил в слове, кто отдал ему свою душу, кто утешил и возвысил им других, тот в слове и останется жить. Сима, Симон, Шимон Маркиш останется.