УДЕЛ ПОЭТА
Родник не перестанет течь, пока Создавший его
Не обрушит на него гору или не иссушит до дна.
Так и поэту Творцом предначертан удел: творить,
Пока его душа из мира живых не истреблена.
Он - пророк, несущий слово Бога с Синая, он Божий огонь!
В нем дымящийся фимиам и неопалимая купина;
Многие воды его не зальют , ибо в нем сила гнева любви;
Лишь Бог, погасивший светильник Храма, может засыпать землей
Этот пылающий факел - ибо Ему покорны все пламена.
Лишь перед волей Творца смирится смертный творец:
Силу может отнять лишь Тот, кем она дана.
Словно ангел времен пробуждается, гневный, от древнего сна -
И человек, вдохновенный, встает, и один Господь ему Бог,
Натянувший незримый повод и напрягший - в путь! - стремена...
ПРОСТОЙ ВЫВОД
Апрель 1948 года
На милосердие мы уповали две тысячи лет,
Пытались быть Богу кротким сыном - "Да будет так!" -
Хоронить убитых, рыдать над ними и ждать,
Когда же взглянет Господь на уцелевшую горсть
И явит чудо: барана, запутавшегося в кустах .
Мы верили в милость народов... В любом листке
Мы находили несколько кружащих голову слов,
На Западе и на Востоке мы были смазкой всех колес,
На все чужие свадьбы мы слали своих плясунов.
И всякий раз лилась наша кровь... А на нашем веку
Случилось такое, что страшно в своей простоте.
Мы смыслим в жизни не больше, чем тот несчастный баран!
Но бараны едят траву, а не судят о красоте...
Когда народ живет между путаницей и резней,
Цена его сладким мечтам и надеждам - грош,
И все пророки его подобны груде песка,
И все идеалы его лучезарные - ложь.
Нравственность не растет из сора покорных рабов,
Тем более из корыта с пойлом в загоне скота.
Она - и глава и венец, но лишь там, где ты властелин!
Там, где есть власть, и защита, и высота -
Там человека мерят мерой великих дел,
А не портновской меркой и не аршином гробовщика.
Перевела с иврита Рахель Торпусман
МАМА И РУЧЕЙ
Может статься, к ручью моему, что запомнил меня малышом,
где у берега плещется пень нагишом,
где зеленый плетень окружает сады,
вечно влажен, обрызган водой ключевой, -
приближается девушка, к кромке воды.
Эта рыжая девушка - мама моя.
Сбросит платье она в темноте у ручья
и в одной лишь рубашке из шелка войдет
в ледяные объятья струящихся вод.
Ароматы садов и безмолвье полей...
И отец мой пока что не встретился ей.
Я смотрю, как, прекрасна в своей чистоте,
моя мама выходит на берег, стройна,
как по шелку течет золотая коса...
Только взрослого сына не видит она.
Над ее головою во тьме - ореол.
Непорочна ее молодая краса.
Овевают ее ароматы садов.
Ночь сладчайшею негой полна,
созреваньем плодов,
а вокруг - тишина, тишина...
...Эту голову снег обметал серебром,
но немецкий палач ее кровью залил.
Сын за это преступникам не отомстил,
и не он тело матери в землю зарыл.
ВЕЛИКИЙ ПЕЧАЛЬНИК
Всесильный, в которого я не верил, покуда не был наказан,
горькую дал мне судьбу -
и сам разразился моим же плачем, исстрадавшись от моих ран.
Но и Он ведь страшно одинок,
и Ему не хватает кого-то, в чьих объятьях
Он бы душу Свою раскрыл,
кому поведал бы Свою великую муку.
Ведь Творец - не существо из плоти и крови, не человек,
и несоизмерима с нашей Его печаль.
Человек может согреться теплом других,
может сесть и выкурить сигарету,
выпить кофе или вина,
а потом уснуть и видеть сны до рассвета...
Все это Творцу недоступно, ибо Он - Бог.
Перевел с иврита Борис Камянов
ЗАВЕРШЕНИЕ
Я здесь последний, что исполнен гнева,
И гнев и ярость отливаю в слово
И из колодца, где еще вчера
Испил я чашу скорби и печали,
Напьется тот, что вслед идет за мной,
И боль его пронзит холодным жалом стали
И разомкнет уста...
Пусть будет путь благословен и светел
Его - идущего за мной.
Перевели с иврита Евгений и Рая Клоцвог
МОСТЫ
Все сущее в нас - мосты, слова и дела мосты.
Глубокая связь - мосты. Так связаны я и Ты.
И есть окошко - взглянуть, и есть ворота - войти.
И наши тела - мосты: мостятся в тепле тесноты.
И капельки слез твоих в цепочке, одна меж других.
От равнины к реке и к горам от теснин,
Как заговор меж камней: цепь сомкнутых глав и спин.
Лучи, и слова из уст... магнитная сила струн:
Покой у источника вод... полночных валов раскат.
И водная бездна - под, и вечные птицы - над.
Перевел с иврита Юрий Леви Красный
ОН БЫЛ СУМАСБРОД
Да, он был сумасброд. Потому что монеты - ему их бросали,
он - не подбирал,
удивляя народ.
Он лишь пел перед лицами окон и брёл
по дворам.
"Выбирайтесь из платьев, нагие!
На глянцевых мускулах тел пусть мелькает дорога! -
так он пел, - дайте руки друг другу - в биении пульсов - в
едином порыве - не дрогнув -
раскопайте хранилища кладбищ,
в ладонях согрев черепа мертвецов, - пусть их много! -
дайте каждому черепу - по человеку! -
авой мне и ой - их глазницам - по веку!,
наполняя пустоты душой...
Люди-пленники каменных джунглей, во имя грядущих -
впишите в бегущую кровь
все начала событий, стенной штукатуркой хранимые, всё -
вплоть до губ чердаков, -
происшедшее в тысячелетии нашем шестом -
аллай, ой - горе мне! - чтоб рыдать... обо всём...
Днём, лунатики, выйдите в мир, как ночами во сне,
набредите на главную трассу,
запряжённых коней потащите сквозь гущи базаров
с набитыми кормом мешками!
Следом - женщины, ярко нагие,
со скрипками громкими в длинных руках, с фонарями,
словно с молниями, с барабанами, будто с громами!.. В путь! -
тысячи ваших вагонов
на решающем из перегонов
сдвинув разом, -
вперёд, поезда!
Аллай, ой мне, беда...
Я сзываю в далёкую дивную область: львов, тигров,
наследников царских, царей.
И придут, и сыграют там пьесу, которая жизни живей,
ибо юноши - те, что под спудом Вогез и Карпат, -
стали мертвых мертвей...
Не до девушек им после стольких смертей,
пропадает нутро у них - не до еды,
вот уж нет у них уст -
не попросят воды...
Аллай-ойя, о грусть..." -
так он пел. Приоткрывшие окна мужчины кричали певцу:
"Тише, псих!"
Да и женщины - если и склонялись на песни
из распахнутых окон, обнять порываясь его, -
всё ж, захлопывали створки встык,
не зазвав его в дом ни на миг...
Перевела с иврита Вера Горт
ЭПИЛОГ: ТАЙНА ДВУХ СЛОВ
Лицо его - как лик детей из тех времен, когда в Иерусалиме,
багровом к вечеру, был Храм.
Он подошел к окну автомашины и сказал: Не уезжай!
Два слова... И в глаза ударил жар, все тело содрогнулось,
меч коснулся сердца.
И я ответил: Я не уезжаю... Но не сказал шоферу: Поверни!
И я уехал - вниз, все дальше вниз...
и предок мой пришел далекий,
И бархатной кипой из детства покрыл мне голову... Не уезжай!
Не покидают город-мать в осаде,
где Стена у подножья Святая святых.
Сгустились сумерки, кровь затемнела во мне,
и душе стало тесно.
- Я не уезжаю отсюда, никогда не уеду я больше...
Вот выжженные горные хребты,
укрытые ковром сухих колючек...
Жар слез моих и арфа вавилонских рек: вот эхо вечности.
Эти края, святые в трауре и в горечи сиротства, - мои,
И в конце лета пыль на винограднике ничейном -
собран виноград...
Эти края не описать словами, ибо они - сам образ,
Который надо видеть, пить, уйти в него,
Как те, что падали на меч свой испокон веков.
Я еду, еду... Но не уезжаю никуда
Из этих гор, где начиналось детство...
Вот синеет, мерцая, морской горизонт Иудеи...
Я и есть тот ребенок, что стоит у машины на горной дороге,
На том сторожевом посту, в Иерусалиме, исходящем кровью,
И говорит: Не уезжай! - всем, кто едет
К морским берегам...
Эти два слова - приказ и судьба всем, кто слышит.
Счастлив скиталец, который на зов их вернется.
|
Перевел с иврита Пинхас Гиль
* Подборка составлена по итогам конкурса на лучшие переводы стихов поэта, проводившегося в 2002 году иерусалимским Домом наследия У. Ц. Гринберга и Институтом еврейской культуры (Махон Меир).
"Многие воды не погасят любви" - Песнь песней. 8:7.
Когда Авраам занес нож на своего сына и ангел остановил его, Авраам внезапно увидел барана, запутавшегося в кустах, и принес его в жертву вместо спасенного Ицхака (Берешит, гл. 22).
|
