Так человек этот и поступил. Писал он целый год, очень увлёкся и был счастлив, насколько это было возможно в его ситуации. Врачи не ошиблись в предсказании сроков, и рукопись своего покойного друга Давид Самойлов включил в опись своего архива. Мне довелось её прочитать - нужны были детали быта тридцатых годов. Это было удивительное чтение: живая жизнь ушедших лет, описанная незатейливо и скрупулёзно, выглядела по-музейному интересно и выпукло. В который раз я восхитился мудростью Давида Самойлова и, полный благодарности к неизвестному мне автору, сделал выписки, оказавшие мне неоценимую помощь. Я вспомнил сейчас эту историю, листая рукопись воспоминаний искусствоведа и художника Семёна Ивенского. Он весьма немолод уже (дай Бог ему - до ста двадцати), живёт в кибуце на севере нашей страны, а был когда-то он - директором картинной галереи в Вологде. В воспоминаниях его, написанных суховато и бесстрастно, мелькают люди, не только напрочь неизвестные широкому читателю, но и незаслуженно полузабытые имена (как, например, классик критической литературы Абрам Эфрос или замечательный художник Николай Ромадин). Что интересного, казалось бы, для нас сегодня здесь в этих лаконично прочерченных тенях? Я с полной убеждённостью отвечу: блики и отсветы той канувшей эпохи - одинаковые и в столице, и в провинции, где одарённые энтузиасты точно так же бились головой о стену. Успевая, несмотря на темноту и глухоту пространства, что-то сделать и суметь. |
