По такому принципу построено стихотворение "Беда проходит без следа". Прочтя мой перевод, иные знакомые тотчас припоминают: "казнить нельзя помиловать" - и смотрят вопросительно. Сходство налицо, но в том-то и заковыка, что в знаменитой сказочной загадке неопределенность кратковременна - сделав выбор и поставив запятую, мы немедленно оказываемся в удобном детерминированном бытии. Увы, запятые, прилежно расставленные Захом, смеются над тщательно ищущим опору рассудком. Ясно, что симметричные трехстишия как нельзя лучше воплощают речевую конструкцию типа "двери-распашонки". Неустойчивость как основополагающий принцип мировосприятия (а Натан Зах к тому же нередко напивался допьяна) обнажалась и в неуверенности по отношению к высказанному слову. Кажется, будто кошмар тютчевского постулата: "Мысль изреченная есть ложь" - преследовал Заха, приковывал к прозвучавшему слову, взыскуя ответственности: правду, всю правду и только правду. Отсюда - алогичное косноязычие таких стихотворений, как "Рисовальщик рисует…", где ощупью приближается к заветной истине поток авторского сознания. Но читатель хорошо понимает, что это - прием, что текст взвешен, продуман и выдан потом за монолог только что подошедшего к теме интеллигентного собеседника. Особенно примечательно в этом отношении стихотворение "Возможно". К сожалению, несовпадение глагольных грамматических категорий лишает перевод открытости подлинника: в иврите первое лицо глагола в прошедшем времени, как известно, лишено признаков рода. Оттого текст можно представить и как монолог мужского "я", обращенный к женщине (на этот раз признаки рода в местоимении "ты" имеются в иврите, а в русском исчезают), и как диалог между мужским и женским голосами, причем ивритскому читателю приходится самостоятельно расписывать его по ролям:
Как непохоже это стихотворение на хрестоматийное стихотворение Рахели (1890-1931) под тем же названием "Улай"! Для Заха я выбрала эквивалентом "улай" русское "возможно", хотя часто это слово переводят как "может быть":
Кокетливое лукавство вопросительных предложений никого не может сбить с толку. Любой израильский школьник знает, что на все "может быть, никогда не бывало" надо отвечать: бывало! Потому что и вставала с зарей, и косила, и купалась в Кинерете написавшая это стихотворение поэтесса из кибуца "Дгания" - девушка с трагической судьбой и трогательным именем Рахель. "Может быть", подобно многим другим ее стихам, любимо всеми как песня. Возьму на себя смелость утверждать, что стихотворение Заха "Возможно" было написано с целью явить новую реинкарнацию художественных возможностей ивритского слова "улай". Ведь в его сборнике, о котором веду речь, ивритский читатель сразу распознал заховское отталкивание от прежних канонов - другие стихи. Вот еще пример. Знаменитое стихотворение отца новоивритской поэзии Хаима Нахмана Бялика (1873-1934) начиналась цитатой из Исайи (40:7): "Ахен хацир ха-ам" (полный текст этого библейского речения: "Засыхает трава, увядает цвет, когда дунет на него дуновение Господа, так и народ - трава"). В русском переводе В.Е.Жаботинского начало стихотворения выглядело так:
Этими нелестными словами Бялик клеймил в 1897 году украинских евреев, которые за заботой о копейке не заметили, что в Базеле прошел Первый сионистский конгресс. Обильно уснащая свою речь библейскими профетическими оборотами, поэт выступал, как пророк, чей голос должен воспламенять бойца для битвы, и, не стесняясь в выражениях, объяснял своему народу, что тот отжил свой век и не достоин называться "избранным". Натан Зах восстал против этой русской традиции. В 1955 году он словно возразил Бялику собственным стихотворением, тоже открывавшимся библейским сравнением с травой. Цитате из книги пророка была противопоставлена близкая по смыслу цитата из книги поэта (Псалмы, 102:15): "Энош - ке-хацир ямав", то есть "Дни человека, как трава… [пройдет над ним ветер - и нет его]". В отличие от Бялика, Зах писал не о народе, а об отдельном человеке, о его экзистенциальном коде, а также о тех редких избранных, которые преодолеют эфемерность человеческого бытия и тяжесть страдания и взовьются искрами в высоком полете. Если первую строфу своего стихотворения Зах посвятил медитации над стихом псалмопевца, то вторая и третья строфы - вслушивание в слова Элифаза, одного из товарищей Иова (5:7). Ни одного авторского слова нет в этом стихотворении, которое усилиями Заха открыло новую правду в изреченных тысячелетия назад мыслях. Родившись в Германии и прожив на Земле Израиля меньше двадцати лет, Натан Зах вступил в ивритскую словесность полноправным наследником лучших ее творцов. Он взвалил на себя тяжесть священных текстов и продолжил традицию поэтического ремесла на языке, где почти каждое слово нерасторжимо связано с Библией. Не умея выйти из круга одиночества, Зах многократно возвращался к словам Создателя: "И сказал Господь Бог: Не хорошо быть человеку одному" (Бытие, 2:18), всякий раз сверял их с собственным опытом и облекал наблюдения в ускользающие от позитивистской успокоенности поэтические строки. Примерами таких протоколирующих стихотворений являются и переведенные мною "Ошибка" и "Быть одному" (на иврите: "левадо" - то самое слово, что слетело с уст Бога и с тех пор метит стихи сакральным подтекстом). И снова, как и в стихотворениях, упомянутых выше, невозможно с определенностью выстроить ситуацию, скрывающуюся за текстом. О двоих ли говорит стихотворение "Быть одному" или об одном? И в чем и чья ошибка в одноименном стихотворении, восходящем все к той же цитате и той же проблематике?.. Перечитываю свои переводы - и грущу, что предлагаю читателю их, а не подлинники. |
