[an error occurred while processing this directive]
Иерусалимская Антология
Иерусалимский журнал №9, 2001

Рав Ицхак Зильбер

ПОЛУЧИЛОСЬ, ЧТО Я СТАЛ РАССКАЗЫВАТЬ...




Книга, которую мы представляем читателям "ИЖ", носит все формальные признаки мемуаров. Пока, в рабочем варианте, она называется "Воспоминания".

Тем не менее, к ее написанию автора побудило не желание пережить в памяти прошлое, не потребность осознать и переосознать события жизни, расставить акценты и подвести итог. Так что это вряд ли мемуары, да и кто, собственно, определит, что такое мемуары на самом деле? Не можем и утверждать, что это некий другой жанр - автор книги не литератор, и, в принципе, любовь к слову, как к таковому, вне системы его ценностей.

"Воспоминания" содержат яркий исторический материал, но его "эффективность" - явление сопутствующее. Автор не имел целью составить исторический документ, хотя и сказал: "Не запишем - согрешим".

Причины, по которым рав Ицхак Зильбер взялся за создание книги, цели, которые он себе при этом ставил, лежат в другой области, и становятся понятными из самого текста. Мы руководствовались простым соображением - помочь книге дойти до читателя.

Идея книги возникла несколько лет назад. В течение года на исходе каждой субботы велась запись устных рассказов рава Ицхака. Затем, начиная с "казанского периода", появились вставки: сказали свое слово живые очевидцы. Еще какое-то время информация уточнялась, дополнялась, обрабатывалась…

Виктория Кульвянская

Предисловие

Я никогда не собирался писать воспоминания. Считал, что это некрасиво, - самому себя расписывать. Но в частных разговорах и в лекциях случалось вспоминать людей и события, которые, как мне казалось, могли многому научить. А собеседники и слушатели убеждали меня, что описываемые происшествия и судьбы производят глубокое впечатление и жаль, если они не станут общим достоянием. И, в конце концов, я уверился в том, что это действительно важно.

А как получилось, что я стал рассказывать? В семьдесят втором году я приехал в Израиль и в том же году мне и еще двум репатриантам "из России" предложили поехать в Америку для участия в "динере" - благотворительном обеде, где собирали деньги для религиозного образования в Израиле. Наше присутствие должно было показать, что религиозные школы необходимо поддержать и ради детей новых репатриантов, которых будет становиться все больше. Я согласился. В Америке рав Пинхас Тайц (мой двоюродный брат) спросил: "Хочешь поговорить с одним из умнейших людей в мире?" - и привел меня к раву Ицхаку Гутнеру, благословенна память праведника.

Рав Ицхак Гутнер - один из крупнейших еврейских авторитетов. Среди его учеников и живущий сейчас в Израиле рав Моше Шапиро, глубочайший знаток Талмуда и еврейского мировоззрения.

Я зашел к раву Гутнеру на десять минут. А пробыл, наверно, больше получаса. Эта встреча многое изменила в моей жизни и в моем поведении.

Рав Гутнер интересовался, как же я растил и воспитывал своих детей религиозными евреями в Советском Союзе. Я стал рассказывать, но много говорить боялся. Хорошо ли это, думал я, сидеть в гостях у великого человека и болтать о себе? Я подумал: наверно, лишнее говорю, и извинился, - простите, меня, ребе, что много говорю. А он воскликнул: "Поверьте мне - если бы я не стыдился, я бы заплакал. Рассказывайте, рассказывайте и рассказывайте всем!"

С тех пор я начал рассказывать. Если бы не слова рава, я бы никогда ничего не рассказывал. Раньше я молчал. Даже дома не знали подробностей, например, про лагерь. Когда я вернулся из Америки и жена меня услышала, она удивилась: "Что это ты начал всё рассказывать?" А это рав Гутнер мне сказал: "Рассказывайте!" И вижу, он был прав.

Что сохраняется в нашей памяти? Какие вещи всплывают в ней, когда начинаешь вспоминать? Не знаю. Я человек уже не молодой, родился в Казани в 1917 году. И первое, что вспоминается из детства, - поступок, который мог бы привести к большой беде, но, к счастью, не имел последствий.

Родители были моими первыми и единственными учителями и учили со мной Тору. Я был еще совсем мал, когда прочел, что между нами, евреями, и Б-гом существует союз. Стих, где Аврааму является Б-г и говорит: "И Я установлю Мой союз между Мною и между тобой и между твоим потомством после тебя в их поколениях союзом вечным" (Берешит, 17:7) - меня поразил. Я спросил, что это значит, и родители объяснили, что единственный народ, который не оставит веру в единого Б-га, - это евреи. Дальше сказано: "И Я дам тебе и твоему потомству после тебя землю проживания твоего, всю землю Кнаана во владение вечное" (17:8).

- Значит ли это, что я когда-нибудь буду жить в Эрец-Исраэль? - спросил я.

Тогда, в двадцатые годы, это казалось немыслимым! Но родители отвечали мне: "Будешь!" - и я решил действовать. Если у родителей есть причины, по которым они медлят, то у меня их нет, и я, получив от Б-га такое обещание, тянуть не собираюсь.

Выяснив у прохожих, где находится комиссариат иностранных дел, я отправился туда и спросил главного. Подошел к нему и говорю:

- Разрешите мне выехать к дедушке в Литву, в город Рагува Паневежской области. Фамилия - Шапиро.

- Зачем тебе в Литву, мальчик?

Я простодушно отвечал:

- Мне нужно будет ехать в Палестину, а из России туда не выпускают. Поэтому я хочу поехать в Литву, а оттуда - в Палестину.

- Да? Любопытно! Мальчик, а в какой школе ты учишься? Кто твои папа и мама? За такое воспитание сажать надо!

Не помню, как я убежал оттуда. Только через много лет я понял, какой опасности подверг отца и мать. Лишь чудом можно объяснить, что их не арестовали. И хочу здесь признать свою вину. Но я был мал и наивен, мне было восемь лет. Родителям, благословенна их память, я так никогда об этом случае и не рассказал.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МОЯ РОДОСЛОВНАЯ


ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЛЮЦИН

Прадеды

Мой прапрадед со стороны отца - раби Довид Циюни - жил двести лет назад. В последние годы жизни он был раввином города Люцин (так до семнадцатого года назывался латышский город Лудза).

После раби Довида Циюни раввином города в течение почти полувека был его сын, реб Нафтоли, мой прадед, упоминаемый в "Истории евреев в Курляндии" (1908 г., сост. рав Л. Б. Авчинский).


Рассказ кантониста

Один из старых кантонистов рассказал о своей встрече с равом Нафтоли ("Дер идишер штрал", "Еврейский луч", 1995, № 1127).

"Мне было девять лет, когда меня отдали в солдаты. Мама была вдова, я был у нее единственный сын. Отец умер еще до моего рождения, и мне дали его имя. Как единственный сын, я по закону призыву не подлежал. Но закон пишут для бедных. Какой-то богач, родственник то ли отца, то ли матери, дал начальникам денег, оформил меня как своего сына, и меня взяли вместо его детей. То время так и осталось для меня страшным сном, который не хочется вспоминать. Я был мал и совсем не понимал, что происходит. Меня и еще десять таких же несчастных детей заперли в какой-то комнате. Солдаты курили, бранились. Ко всем детям приходили отец, мать, родные, целовали их. Ко мне никто не приходил. Когда входила какая-нибудь женщина с грустным лицом, я вскакивал, думал - мама. Но всякий раз ошибался. Мама не пришла. Это меня очень тревожило. С каждым днем я все больше сердился, ни с кем не разговаривал, никому не отвечал. Я был зол на всех. Но что я мог сделать? Помню, какая-то женщина хотела меня пожалеть, погладила по голове, а я, как злая собачонка, укусил ее руку. В последний день, когда нас должны были отправить в город, пришел еврей из моего местечка Пятовка. Он дал мне не то двадцать, не то тридцать копеек, какой-то шарфик и старые заплатанные сапоги:

- Это тебе твоя мама послала.

- А где мама? - спрашиваю, отталкивая вещи. Мне было стыдно перед другими детьми: ко всем приходят, а ко мне - нет.

- Твоя мама? Она спит, она спит, твоя мама. Понимаешь, мой мальчик, она отдыхает, она спит, твоя мама!

Он замолчал, вышел и убежал.

Женщина, которая издали видела эту сцену, сказала:

- Она спит, бедная.

И слезы полились у нее из глаз.

Больше я свой город не видел до нынешнего дня. Вспоминая потом, позднее, я понял, что мама, видимо, умерла в ту же неделю, что меня забрали. Но тогда я не понимал: "Нашла время спать! Все мамы не спят, а она спит!"

Пять недель мы были в дороге. В каждом городе останавливались на день, на два: собирали детей. Всем детям было от двенадцати до шестнадцати лет. На шестую неделю мы приехали в Люцин, большой торговый город, с ярмарками. Тогда еще не было железных дорог, а была большая проезжая дорога из Петербурга в Варшаву, она называлась Екатерининский тракт и проходила через Люцин. Там был сборный пункт, куда собирали детей из всех местечек, распределяли по отрядам и отправляли дальше.

Я все это помню как дурной сон. Мне было холодно, мерзли ноги, дядьки кричали, ругались, смеялись над нами и гнали, гнали. Когда нас ввели в просторную казарму, мы удивились: нас там встретили пять-шесть евреев. Среди них выделялся красивый чернобородый еврей с глубокими карими глазами, с необыкновенно выразительным взглядом. Так, наверно, выглядит добрый ангел, который приходит утишать боль. В его глазах было столько сочувствия и столько любви, такая удивительная доброта! Я был маленький, усталый и замерзший. Его глаза притягивали, приковывали наше внимание. Мы вдруг все замолчали и уставились на этого еврея "с глазами".

Он сказал: "Шалом алейхем вам, родные!" У него был спокойный голос, и сердце стало оттаивать. Как по команде, мы закричали: "Алейхем шалом, ребе!" Но мы не знали, кто он. Это был молодой человек лет двадцати восьми - тридцати, высокий, широкоплечий. Каждому он подал руку, для каждого у него нашлось доброе слово. И я подошел. У меня на сердце было тяжело.

Остальные хоть виделись с папой-мамой, а я-то не видел маму. Они плакали, а я не плакал. С той минуты, как меня забрали от мамы, ни разу не заплакал. Я был злой, как забитый зверек. Когда меня били, я молчал, когда ко мне обращались, - не отвечал. Но когда я увидел этого еврея с такими глазами, во мне что-то стало пробуждаться, и я расплакался. Он мне говорил: "Родной ты мой, сколько тебе лет, бедный мой мальчик?" Я плачу и говорю: "Мама не пришла ко мне прощаться". Я плакал и плакал, чувствовал, что сердце сейчас разорвется. Его теплые руки меня гладили. Мы сели на какое-то бревно во дворе, он меня гладил и говорил: "Плачь, плачь, одинокое дитя, сирота..."

Мне казалось, что мама меня гладит. Когда я перестал плакать и успокоился, то, как вор, украдкой огляделся вокруг. Мне было стыдно. Но никто не смеялся. Те евреи, что были вместе с ребе, вытирали глаза. Несколько старых солдат с нашивками стояли нахмуренные, а толстый усатый фельдфебель стер слезу с глаз.

Пока ребе говорил с нами, двое евреев раздавали детям булки, конфеты, а другие угощали дядек водкой. Ждали воинского начальника. Когда он пришел, двое из этих евреев, знавшие русский, заговорили с ним и упрашивали о чем-то. Потом начальник велел записать наши имена, и нас выпустили с этими людьми. Они выхлопотали, чтобы то время, пока партия стоит в Люцине, мы находились у евреев.

Нас отвели в синагогу. Там уже ждали мужчины и женщины, было полно людей. Евреи разобрали детей. Рав очень внимательно смотрел, кто берет, - не каждому он доверял ребенка. Всех детей разобрали, я остался один... И мама не пришла, и здесь меня все забыли. Сижу одиноко и вдруг чувствую теплую руку: "Идем, мой мальчик". Рав Нафтоли взял меня к себе, потому никому и не предлагал. Каждое утро и вечер мы должны были приходить в казарму отметиться. Рав Нафтоли приходил туда на час, а то и больше, и садился вместе с нами на нары в казарме. Если было сухо и светило солнце, он усаживался во дворе на бревно, а мы окружали его и, глядя ему в рот, слушали его добрые слова и удивительно красивые истории. Он много рассказывал нам о евреях, которых мучили, чтобы они изменили своей вере, и которые устояли. Рассказывал про раби Акиву, Хананью, Мишаэля, Азарью, рассказывал об инквизиции и крестовых походах, - но больше всего он любил возвращаться к рассказу о праведнике Йосефе. Кто не знает истории Йосефа-цадика? Но нужно было слышать, как он ее рассказывал. Йосефа ведь продали собственные братья. Благодаря способностям, уму и честности он сумел достичь высокого положения, но был разлучен с родными, со своим народом, с родителями, братьями. И вот пришло к нему трудное испытание (с женой Потифара). Он же был обижен, его ненавидели и выгнали собственные братья! Но в час испытания он видит перед собой лицо Яакова и знает, что Яаков плачет и грустит по нему. Разве Яаков виноват в чем-нибудь? Виноваты братья, но не Яаков!

- ...И пусть перед вашими глазами всегда стоит лицо Яакова, - закончил раби рассказ.

Через многие годы я понял, почему наш ребе так часто вспоминал Йосефа. Рав Нафтоли был умный еврей! Ведь Йосеф обижен - его предали свои же, евреи. Он мог бы озлобиться на евреев и "креститься". Но Яаков-то не виноват!

Мы все слушали его, ловя каждое слово. Он так хорошо, любя, рассказывал, он говорил слова, доходящие до детского сердца. У него у самого сердце было чистое, как у ребенка. И он сделал наши сердца мягкими, и мозг заработал по-другому…

Шло время, пришли бумаги, кого куда посылать.

За эти четыре недели мы много узнали. И наши сердца привязались к нашему народу, и мы научились прощать. Реб Нафтоли своими словами излечил нас от опасной болезни - ненависти. Каждый из нас питал ненависть к кому-нибудь из представителей еврейских властей, каждый мог указать на человека, продавшего его. Реб Нафтоли научил нас прощению. Какая черная эпоха была! Так богатые относились к своим бедным... Пусть милосердный Б-г простит им, если только такое можно простить. Что было бы, не будь на свете таких людей, как этот рав и те, кто с ним? Мне было хорошо в его доме. Я совсем забыл, где я, что я... Жена его была для меня как мать. Но больше всего значил для меня рав. Я не знаю, чем я ему понравился, - были и другие дети.

И вот наступил ужасный, горький день. В последнюю ночь нас не отпустили по домам, где мы жили, оставили в казарме. Утром забили барабаны, затрубили трубы. У нас руки дрожат от холода, зубы стучат, нам страшно. Кончились золотые дни. Что нас ждет? Мысли одна тяжелей другой. "Придет ли наш рав сегодня?" - об этом думал каждый из нас. Нам не верилось, что он придет, - ведь едва светает. Мы уже стоим с сумками на плечах, заспанные, дрожащие... и вдруг поднимаем глаза - ребе уже здесь! Он совсем другой, я его не узнаю. Лицо строгое, холодное, но в глазах огонь. Он со своими евреями прошел по рядам. И всем детям, у которых уже была бар-мицва, дал тфилин (с тринадцати лет, то есть с бар-мицвы, мужчины-евреи выполняют заповедь наложения тфилин) и "арба канфос" (малый талит). Малышам он дал только "арба канфос". Он чуть-чуть отошел и громко выкрикнул: "Дети, вы сыновья евреев, вы евреи! Знайте и помните, что вы дети Авраама, Ицхака и Яакова! - он заплакал. - Вы еврейские дети, не забудьте, что вы евреи. Помните Даниэля, Хананью, Мишаэля, Азарью, раби Акиву, Йосефа. Прочтите вместе со мной "Шма Исраэль!" "Шма Исраэль, а-Шем Элокейну, а-Шем эхад", - крикнули мы все. "Дети, вы уходите в далекий трудный путь. Будет много бед и невзгод, много тяжких испытаний, - он не мог говорить, голос прерывался, - но Б-г будет с вами, если вы Его не забудете, Б-г Авраама, Ицхака и Яакова. Дети, я благословляю вас благословением, которым священники благословляли народ во времена Храма". Он подошел к нам, мы его окружили. Он положил руки на наши головы и благословил.

Показались первые лучи солнца. Барабаны бьют, трубы воют. Мы тронулись в путь. С опущенными головами мы прошли мимо нашего ребе, и он каждому сказал: "Иди и будь здоров". Мы вышли за город, с горы оглянулись назад, на гостеприимный город со святым раввином. Я как сейчас вижу, он шепчет "Иварехеха..." (начало благословения коэнов - "Пусть благословит тебя Г-сподь и охранит тебя...")".


Семейная хроника

После смерти рава Нафтоли раввином города Люцин был его старший сын, рав Аарон-Зелиг Циюни. Потом этот пост занимал его зять - рав Элиэзер Дон-Ихие. Рав Элиэзер прожил восемьдесят восемь лет (он родился в 1840 году) и умер в день своего рождения - четвертого тамуза (сказано: праведникам Б-г дает полные годы). После его смерти во главе евреев города встал рав Бенцион Дон-Ихие. Он был убит немцами во время второй мировой войны.


ГЛАВА ВТОРАЯ. РЕЖИЦА

Мой дедушка Режицер ребе

Второй сын рава Нафтоли (у него было трое сыновей), рав Ицхак Циюни, в тридцать шесть лет возглавил общину города Режица (ныне Резекне) - стал Режицер ребе. Было это в конце позапрошлого века.

Его сын рав Бенцион - мой отец.

Я знаю о своем деде только по рассказам. Говорили, что весь день он проводил в синагоге. В общине Режицы было немало знающих людей, и дед обычно предлагал им выслушать всякий вопрос, с которым к нему приходили люди. Он выяснял мнение знатоков по этому вопросу, а потом высказывал свое. Он и сыновьям своим завещал поступать так же, так и написал в завещании.

Должен сказать, что отец мой следовал этому указанию. Помню, в годы войны, в суровый голод, отец разрешил евреям казанской общины некоторые "облегчения" (это термин, обозначающий смягчение правил выполнения той или иной заповеди; обратное действие называется "хумра", устрожение). Отец разрешил непосредственно в Песах печь мацу, есть горох и еще что-то, кажется. Это решение он обсудил и принял в присутствии двух раввинов.

В пятницу вечером, идя в синагогу мимо еврейских лавок, Режицер ребе всегда следил, чтобы они были закрыты до начала субботы.

Мне довелось встретиться с женщиной, гостившей в те времена в Режице. Она описала мне такую сцену. Стоит она на тихой вечерней улице. Близится наступление субботы. Вдруг начинается страшная суматоха: все спешат, суетятся, галдят, лавки закрываются - только слышно, как ставни хлопают. Она спрашивает в страхе: "Что такое? Что случилось?" А ей отвечают: "Реб Ицеле идет!"

Люди издалека приезжали к Режицер ребе за советом. И всем были известны случаи, когда невнимание к словам ребе кончалось очень печально. Его любили и боялись.

В народе всегда рассказывают истории о мудрецах. О моем деде тоже рассказывали чудеса. Два таких рассказа я здесь и приведу.

Накануне субботы евреи мылись в бане. Случилась ссора, и один дал другому (а это был меламед - учитель, обучающий мальчиков Торе) пощечину. Режицер ребе увидел это и воскликнул: "Рахмонес, идн! - Евреи, пожалейте! Дайте ему сдачи! Поскорее!" Но никто этого не сделал.

В тот же вечер обидчик меламеда подавился во время субботней трапезы и умер. Тогда евреи поняли, о чем просил ребе: если бы ударившему вернули пощечину, он избежал бы более сурового наказания.

Вторая история, про парикмахера, требует небольшого предисловия, а именно: еврейский закон запрещает бриться опасной бритвой -только специальной машинкой.

Все в городе строго придерживались этого правила. Но вот один еврей открыл в Режице парикмахерскую и стал брить лезвием. Режицер ребе вызвал его к себе и предупредил.

Тот обещал, но прошло некоторое время, и стало известно, что он продолжает брить евреев лезвием (лезвие брило чище тогдашних машинок и, увы, на это был спрос). Ребе опять его вызвал:

- Сын мой, ты же сказал, что не будешь?

Парикмахер возразил:

- Ребе, надо же как-то зарабатывать! Если я не буду так брить - что я буду есть?

Тогда ребе сказал:

- А когда есть, что есть, что из того?

И больше ничего не добавил. Вскоре парикмахер заболел раком. Ему давали лучшую пищу, но есть он не мог...

Еврей из Режицы рассказывал мне, что мальчиком любил следить за таинственным ребе. Однажды видит: реб Ицеле, как всегда, в талес и тфилин, идет по улице и вдруг сворачивает в узкий проулок между домами и что-то там делает. Мальчик дождался, пока ребе уйдет, и заглянул в щель. Там лежала собака со щенятами. Ребе приносил ей еду...

Как-то в Казани (мне живо помнится улица Овражная, на которой мы тогда жили) к нашей соседке Гуревич приехала в гости ее мать. Я с ней разговорился и сказал, что отец мой родом из Режицы.

- Из Режицы? Где реб Ицеле? - воскликнула она. - Он же спас мою мать!

И рассказала такую историю. Весенним утром ее мать, выстирав белье, пошла, как обычно делали в то время, к мосткам на реку полоскать. Когда она проходила мимо синагоги, оттуда выбежал шамес (служка) и окликнул ее: "Раби Ицеле просит тебя подождать". Она ждала минут пятнадцать-двадцать. Наконец раввин вышел и махнул рукой: "Можешь идти". Женщина удивилась: зачем ее задержали? Но когда пришла на реку, то глазам своим не поверила - мостков как не бывало! Их снесло половодьем, пока женщина ждала ребе. А если бы она, не дай Б-г, стояла на мостках?!

* * *

Реб Ицеле был женат вторым браком на Хаве, дочери рава Йоселе Креславера, мудреца и каббалиста. В первом браке у него было несколько дочерей и сын - рав Давид, и во втором - три дочери и сын, который родился в 1885 году, когда дедушке было уже шестьдесят лет. Младший сын реб Ицеле и есть мой отец. Дедушка - реб Ицеле - был первым учителем моего отца. Затем отец учился в ешиве "Слободка" и у своего деда со стороны матери, ребе Йоселе Креславера. Реб Ицеле умер в 1900 году, в возрасте семидесяти пяти лет.


Родители

Моя мать Леа-Гитл родилась в Литве, в городе Рогов (ныне Рагува) Паневежской области. Ее отец реб Мойше-Мишель-Шмуэль Шапиро был человек большой учености, автор многих книг. Мои родители поженились 2 тамуза 1914 года. Новобрачные получили массу поздравительных телеграмм от многих больших раввинов того времени, в том числе от раби Меира-Симхи.


Раби Меир-Симха из Двинска

Имя раби Меира-Симхи я слышал в доме отца с самого детства. Но историю, которую я сейчас приведу, мне рассказал очевидец, мой сосед Давид Киль, уже здесь, в Израиле. А потом я прочел о ней в книге "Безопасность и демократия", написанной бывшим главой "Мосада" (израильской контрразведки) Исером Арэлем. Так что у этого события еще остались как минимум два живых свидетеля.

В дни, о которых говорится, Исер Арэль был еще подростком. Он пишет:

"В тот год случилось так, что в верховьях Двины неожиданно и раньше обычного времени началось таяние снега и льда. Вода начала стремительно прибывать. Бушующая река и огромные глыбы льда в ней причиняли ужасные разрушения. Многие прибрежные деревни были сметены этим потоком, а мосты через Двину разрушены до основания. Ревущая вода приступила и к штурму большой дамбы, окружавшей Двинск. Над городом нависла тень гибели...

Утром в шабат положение сделалось отчаянным. С минуты на минуту вода должна была либо выйти из берегов, либо прорвать дамбу. Мой отец не знал, что предпринять: остаться с семьей в такой опасный момент или идти в синагогу на утреннюю молитву, чтобы присоединить свой голос к голосу всей общины. Наконец он решительно отправился в синагогу. Я присоединился к нему. В самый разгар молитвы, которая была как никогда взволнованной и то и дело прерывалась отчаянными воплями, в синагогу с криком ворвались евреи со страшной вестью: еще немного, и город будет уничтожен!

Рав Меир-Симха, облаченный в талит, поднялся со своего места и направился в сторону дамбы. Вся община в своих субботних одеждах последовала за ним.

Рав поднялся на дамбу и начал молиться о спасении города. И вдруг, в тот самый момент, когда рав стоял, углубленный в молитву, лед... треснул, льдины зашевелились, зашумели и... двинулись к низовьям реки! Вода на глазах начала спадать!..

Все жители города, в том числе все христиане и среди них заклятые антисемиты, ни на миг не сомневались, что чудом спасения они обязаны праведному раву... сам рав, конечно же, не рассматривал себя в качестве святого чудотворца. Он... просто молил Б-га о милосердии!"

Рассказ Давида Киля совпадает с этим описанием в точности. Киль только добавляет, что городские власти призвали на помощь всех, кого можно. В городе непрерывно служили молебны. Но вода продолжала прибывать, и ее не могли остановить. Тогда латвийские власти официально обратились к знаменитому раввину Ор Самеах (раби Меир Симха). Он пошел к реке с книгой Теилим (Псалмы), помолился, и наводнение остановилось. Это был невероятный Кидуш а-Шем (освящение Имени Всевышнего)!

Когда пришли большевики, раби арестовали и хотели казнить только за то, что он большой человек в Торе. Газеты поспешили сообщить, что раби расстрелян. Но сообщение оказалось ложным: за раби заступился известный латышский писатель Вилис Лацис и спас его.

В 1926 году раби Меир-Симха умер. Газета "Известия" поместила сообщение: "Умер известный раввин...". Это единственный известный мне случай, когда советская печать упомянула о смерти религиозного авторитета.

Раби Меир-Симха скончался до того, как на евреев Германии обрушилась беда. В Х1Х веке с началом эпохи эмансипации евреи европейских стран были уверены, что наступило время свободы и равноправия. В Германии началось движение реформизма. Евреи, которые ни во что не верили и, тем не менее, хотели сохранить свое национальное имя, заговорили о реформе иудаизма. "Мы хотим быть евреями, - объясняли они, - но при этом считаем нужным осовременить наши законы, кое-что в них изменить. Вполне можно оставаться евреем, даже если ешь трефное и ездишь по субботам". Сегодня, располагая известным историческим опытом, мы знаем, что преемственность реформизма не выдерживает более двух-трех поколений - как правило, реформисты изменяют своей вере. Раби Меир-Симха, комментируя в "Мешех хохма" главу Торы "Бехукотай", где речь идет об изгнании и рассеянии, сказал удивительные пророческие слова.

"Уже более тысячи лет евреи пребывают в изгнании. Это долгий срок, а человек всегда хочет чего-то нового. Появятся ошибочные мысли, начнут критиковать то, что наши отцы дали нам в наследство... Еще немного, и скажут: "Ложь то, что передали нам отцы". Евреи начнут забывать свое происхождение, оставят учение своей веры, начнут учить чужие языки и сочтут Берлин Иерусалимом. Еврей забудет, что он - пришелец в чужой стране, и назовет ее родиной. И будет учиться у народов плохому. Но не радуйся, еврей, радостью других народов. Грянет внезапно страшная буря, напомнит громовым голосом: "Ты - еврей! Кто тебя сделал человеком? Уходи отсюда!" Вырвет его с корнем и зашвырнет далеко..."

Это написано в конце девятнадцатого столетия. Их автор умер за семь лет до прихода Гитлера к власти! Жил в Латвии, а пишет о Берлине! Не понимаю, как он мог во времена процветания писать о страшной буре! Он был святой человек, нечего говорить.


Раби Йосеф Разин из Рогачева

В те годы в Двинске жили два великих раввина: раби Меир-Симха и раби Йосеф Разин, Рогачевский гаон, как его называли, сравнивая с Гаоном из Вильно. Может, это слишком, но он действительно мог часами цитировать по памяти ответ на любой вопрос по Талмуду.

Два таких мудреца! В одном городе! В одно время! Я не мог не упомянуть здесь раби Йосефа Разина.

Как-то Бялик (знаменитый еврейский поэт) посетил его. Потом у Бялика спросили о впечатлении. Отзыв был восторженным:

- Ученые комиссии заседают, изучают жизнь евреев две-три тысячи лет назад, строят теории, как обрабатывали землю, как одевались и прочее, а у Раби на любой вопрос есть ответ, и все ответы он подтверждает цитатой из Талмуда. Да из маленького кусочка его головы можно сделать десять Эйнштейнов!

Когда спросили Рогачевского Гаона о Бялике, он ответил: "Если бы этот человек учился, он бы немного знал…".

Раби Йосеф Разин умер в тридцатые годы.


Депортация в Казань

Шла война. На евреев западных губерний Российской империи обрушилось новое бедствие. Под предлогом нелояльности евреев царское правительство очистило от еврейского населения пограничную зону. Тысячи еврейских семей из Литвы и Латвии принудительно отправили в Россию.

Мама рассказывала, что это был ужасно. Всех подряд загнали в вагоны: больных и здоровых, старых и малых, нормальных и сумасшедших - и отправили в неизвестность. Родители мамы ехали вместе с ней.

Отец мой был поражен выдержкой тестя в этих обстоятельствах. Внук рава Шапиро от дочери Ханы-Итл, которая умерла совсем молодой, Мордехай-Пинхас, учился где-то в ешиве. Оказалось, его тоже высылают, только другим поездом. Он нашел состав, в котором находился дедушка, и прибежал к нему вне себя. Вокруг шум, гам, суматоха, в вагоне народу - битком, все взволнованы, растеряны, никто не знает, куда ему путь лежит, парень в слезах, а дед спрашивает его, как ни в чем не бывало:

- Ну, что ты учил на этой неделе?

И полчаса, пока поезд не тронулся, он сидел с внуком и безмятежно беседовал, словно в субботу после трапезы. Кажется, им удалось уехать вместе - люди там были не считанные.

Из поезда высаживали по мере его продвижения. Моих отца и мать высадили в Казани, а родителей моей матери, рава Шапиро с женой, - в Симферополе. В те времена евреям разрешалось селиться только в пределах так называемой черты оседлости, все остальные места были для них, за некоторыми исключениями, закрыты, в том числе Казань. А тут, когда выслали, разрешили жить в Казани. Казань была забита еврейскими беженцами.

Дедушка и бабушка сумели потом, до прихода Советов, вернуться в Литву. Моих же родителей из Казани уже не выпустили.

Вначале отец скрывал, что он раввин, но вскоре в синагоге кто-то узнал его и закричал: "Ребе, что же вы стоите у двери?"

Когда в 1926 году ликвидировали всё, связанное с еврейской религиозной жизнью, синагоги закрыли, деятельность отца стала тайной. На что мы существовали? Лучше не спрашивайте.




Комментарии